Глава II ИУДАИЗМ

Почему и как люди умирают

Тщательно разработанная религиозная система, вроде тех, о которых идет речь в этой книге, рассматривает многие вопросы в одном ключе. Неудивительно, что понимание иудаизмом смерти когерентно пониманию им других важных вопросов человеческого существования — таких как святая община. Вопрос о посмертной участи человека следует рассматривать в контексте того, что происходит с человечеством в его воплощении в Израиле, народе Божьем. Смерть — это последняя глава жизни «в этом мире» и первая страница жизни «в будущем мире». Смерть не зло, не нечто противоестественное, не наказание за грех. Правда, преждевременную (до 60 лет) смерть считали «истреблением» и, при определенных условиях, карой за грех. Но прожить 70–80 лет — это естественно. Это срок, отведенный человеку Богом.

Иудейский взгляд на смерть и ее причину хорошо виден в следующем пассаже.[1]

В Торе, принадлежавшей р. Меиру, люди прочли: «…и вот, хорошо весьма» (Быт 1:31) [означает]: «…и вот, смерть хороша». [Здесь обыгрывается похожее написание слов «весьма» (M'WD) и «смерть» (MWT).]

Сказал р. Самуил бар Нахман: «Я сидел на плечах у своего деда, когда тот восходил из моего родного города в Кефар Хану через Бет Шеан, и слышал, как р. Симеон бен Элеазар объясняет от имени р. Меира: "…и вот, хорошо весьма" — "…и вот, смерть хороша"».

Хама бар Ханина и р. Ионатан:

Сказал Хама бар Ханина: «Первый человек (Адам) был достоин того, чтобы не вкусить смерти. Почему же он был наказан смертью? Святой, благословен Он, предвидел, что Навуходоносор и Хирам объявят себя богами. Потому–то на человека и была наложена кара смертью. Это согласуется со следующим стихом Писания: "Ты находился в Эдеме, саду Божьем" (Иез 28:13). Разве Хирам был в Эдеме? Но Он сказал ему: "Из–за тебя умер тот, кто был в Эдеме"».

Сказал ему р. Ионатан: «Если так, то Бог судил бы умирать только нечестивцам, а не праведникам. Скорее, причина в том, чтобы нечестивцы не могли лицемерно притвориться покаявшимися, чтобы у них не было основания сказать: "Разве не живут праведники вечно? И это — лишь потому, что они исполнением религиозных обязанностей и добрыми делами стяжали себе сокровище заслуг. Соберем–ка и мы сокровище заслуг исполнением религиозных обязанностей и добрыми делами*'». Но так они будут делать дела неискренне [не ради них самих, но лишь ради заслуг]. [Вот, чем хороша смерть! Она не дает нечестивцам извращать святую жизнь, делая правильные вещи по неправильной причине. Умирают все — а значит, нет смысла исполнять религиозные обязанности только, чтобы не умирать.]»

Р. Иоханан и р. Симеон бен Лакиш:

Сказал р. Иоханан: «Почему умирают нечестивцы? Потому, что нечестивцы, пока живут, гневят Святого, благословен Он. Это согласуется со следующим стихом Писания: "Вы прогневляете Господа вашими делами" (Мал 2:17). Когда они умирают, то перестают гневить Святого, благословен Он. Это согласуется со следующим стихом Писания: "Там беззаконные перестают наводить страх" (Иов 3:17). Там нечестивцы перестают гневить Святого, благословен Он.

Почему же тогда умирают праведники? Потому, что праведники, пока живут, должны бороться со своей злой наклонностью. Когда они умирают, то находят покой. Это согласуется с таким стихом: "Там отдыхают истощившиеся в силах" (Иов 3:17). "Довольно, мы долго трудились"».

Сказал Симеон бен Лакиш: «Чтобы сполна вознаградить одного и сполна покарать другого. Сполна вознаградить праведников, никогда не бывших достойными смерти, но вкусивших ее. Поэтому: "В земле своей вдвое получат" (Ис 61:7).

И сполна покарать нечестивцев. Ибо праведники никогда не были достойны смерти, но вкусили ее из–за нечестивцев. Поэтому: "Сокруши их сугубым сокрушением" (Иер 17:18)».

— Берешит Рабба IX:V. 1–3

В течение жизни праведники борются со своей злой наклонностью. Смерть полагает этой борьбе конец, открывая путь к миру и довольству. Иудаизм учит, что после смерти мы переходим в либо «будущий мир» /«Эдемский сад»/ «Небесную академию», либо в геенну — но лишь на время. Затем придет Мессия, и мертвые воскреснут. Поскольку Мессия явится избавить Израиль, воскресение мертвых — одна из глав в спасении общины. Здесь важно не навязывать Торе чуждую ей перспективу, а позволить говорить ей самой, в толковании наших мудрецов. Начиная обсуждение с того, как люди умирают, нам не приходится удивляться, что смерть мудрецов (в сравнении, скажем, со смертью Иисуса) — образец для других людей.

Еще раз напомним, что иудейская религиозная система, выраженная в Устной и Письменной Торе, в известном смысле очень цельная: ключевыми являются категории Торы. Бог дал через Тору откровение, а Израиль возник, чтобы Тору получить. Соответственно, смерть осмысливается именно в контексте Торы и Израиля, сверхъестественной общины. Связанные с ней вопросы ставятся в форме, важной для Торы: как умирают праведники, как умирают нечестивцы. Для Устной Торы смерть мудрецов, знатоков Торы, передает очень важный для системы смысл.

Мудрецы Устной Торы подают пример хорошей смерти[2]. Суть здесь проста: Тора зовет людей проявить свободную волю, соблюдая Божью Тору, грех — от гордыни, добродетель — от смирения. Рассказ о человеке, от самого сотворения Мужчины и Женщины, — это рассказ о борьбе человека с его Творцом, страстным и повелительным Богом. Борьба возникает оттого, что у человека есть свободный выбор — любить или не любить Бога, слушаться или не слушаться. Описания смерти мудрецов в этом смысле очень показательны. Великий мудрец умирает в момент смирения перед Богом с одной стороны, и в момент изучения Торы — с другой. Сначала рассмотрим хорошую смерть как момент в изучении Торы, а затем — хорошую смерть как проявление смирения.

Будем помнить: о смерти рассказывается в перспективе Торы. Показывается сверхъестественная власть Торы превращать даже момент смерти в изучение Торы.

Начнем с рассказа о том, как одному мудрецу, потерявшего близкого человека, требовалось утешение. Этот рассказ — также урок другим. Вот этот рассказ:

Когда у рабана Иоханана бен Закая умер сын, пришли ученики утешать его.

Первым вошел р. Элиэзер, сел перед ним и сказал:

— Разрешишь ли, учитель, сказать тебе слово утешения?

— Говори.

— Прародитель Адам имел сына, и когда сын этот пал мертвым, Адам утешился в своей скорби, что подтверждается его же словами: «И познал Адам еще жену свою» (Быт 4:25). Утешься и ты, учитель!

— Разве мало для меня моей собственной скорби, — ответил р. Иоханан, — что ты еще про скорбь Адама напоминаешь мне?

Вошел р. Иошуа и сказал:

— Разрешишь ли, учитель, сказать тебе слово утешения?

— Говори.

— Иов имел сыновей и дочерей, и все они погибли. И Иов утешился, говоря: «Господь дал, Господь взял; благословенно имя Господне!» (Иов 1:21). Утешься и ты, учитель!

— Разве мало для меня моей собственной скорби, — ответил р. Иоханан, — что ты еще про скорбь Иова напоминаешь мне?

Вошел р. Иосе и сказал:

— Разрешишь ли, учитель, сказать тебе слово утешения?

— Говори.

— Аарон имел двух, уже возмужалых, сыновей; оба они погибли в один день. И Аарон утешился, что подтверждается сказанным: «Аарон молчал» (Лев 10:3). Молчание означает утешение. Утешься и ты, учитель!

— Разве мало для меня моей собственной скорби, — ответил р. Иоханан, — что ты еще про скорбь Аарона напоминаешь мне?

Вошел р. Симеон и сказал:

— Разрешишь ли, учитель, сказать тебе слово утешения?

— Говори.

— Царь Давид имел сына; сын умер — и Давид утешился, что подтверждается сказанным: «И утешил Давид Вирсавию, жену свою, и вошел к ней, и спал с нею; и она родила сына, и нарекла ему имя: Соломон» (2 Цар 12:24). Утешься и ты, учитель!

— Разве мало для меня моей собственной скорби, — ответил р. Иоханан, — что ты еще о скорби царя Давида напоминаешь мне?

Входил р. Элазар бен Азария. Завидя его, р. Иоханан сказал слуге:

— Возьми мои одежды и ступай за мною в ванную, [чтобы мне приготовиться принять утешение]. Ибо это великий человек — и мне не устоять перед его доводами.

Вошел р. Элазар, сел перед ним и сказал:

— Скажу тебе притчу. Ты подобен человеку, которому царь отдал сокровище на хранение. День за днем человек этот со слезами и вздохами повторял: «lope мне! Когда, наконец, я благополучно освобожусь от обязанности оберегать отданное мне на хранение сокровище?» Так и с тобою, учитель: дал тебе Бог сына, который ревностно изучал и Тору, и Пророков, и Писания, и поучения мудрецов наших. И безгрешным и чистым ушел он из мира. Не должен ли ты утешиться тем, что безупречно возвратил сокровище, отданное тебе на хранение?

— Элазар, сын мой! — сказал р. Иоханан. — Ты хорошо меня утешил — так, как люди и должны утешать друг друга.

— Авот дерабби Натан XIV:IV.l

Первые четыре ученика (Элиэзер, Иошуа, Иосе и Симеон) ссылаются на Библию. Но ее оказывается недостаточно. Элазар же основывает свои доводы на Устной Торе: сын изучал Тору и поучения мудрецов. Он ушел из мира безгрешным, так что «ты возвратил сокровище, отданное тебе на хранение». Письменная Тора дает лишь череду примеров. Устная же Тора дает еще меру и смысл. Обратим еще внимание на структуру данного пассажа. Она постепенно подводит нас к кульминации — ответу р. Элазара, подчеркивающему способность Устной Торы дать адекватный ответ на смерть мальчика.

Теперь обратимся к вопросу о смерти в момент изучения Торы. В приводимых ниже пассажах обсуждается благоприятные и неблагоприятные знаки в момент смерти.

Бен Азай говорит: «Если ученость дает человеку спокойный ум, это хороший знак для него. Если ученость не дает человеку спокойный ум, это плохой знак для него.

Если его побуждения дают человеку спокойный ум, это хороший знак для него. Если из–за побуждений ум расстроен, это плохой знак для него.

Если мудрецы довольны человеком в час его смерти, это хороший знак для него. Если в этот час мудрецы им не довольны, это плохой знак для него.

Если [в час смерти] лицо его обращено вверх, это хороший знак для него. Если лицо его обращено к постели, это плохой знак для него.

Если человек смотрит на людей, это хороший знак, а если на стену — плохой знак.

Если лицо человека сияет, это хороший знак, а если оно хмуро — плохой знак.»

— Авот дерабби Натан XXV:I.I

[Бен Азай] говаривал: «Если человек умирает со спокойным умом, это хороший знак для него, а если с расстроенным — плохой знак.

…когда говорит, это хороший знак, а если когда молчит — плохой знак.

…повторяя слова Торы, это хороший знак, а если обсуждая торговлю — плохой знак.

…исполняя религиозный долг, это хороший знак, а если занимаясь мелочами — плохой знак.

…счастливым, это хороший знак, а если печальным — плохой знак.

…смеясь, это хороший знак, а если плача — плохой знак.

…в канун Субботы, это хороший знак, а если в конце Субботы — плохой знак.

…в канун Дня Искупления, это плохой знак, а если в конце Дня Искупления — хороший знак.»

— Авот дерабби Натан XXV:III.I

А вот — иллюстрация того, как умирает великий мудрец.

Когда умирал р. Элиэзер — говорят, это был канун Субботы [сумерки], — пришли навестить его р. Акива с товарищами. Он же дремал на ложе своем в комнате. Они сели в ожидании. Сын его Гиркан вошел снять его филактерии, [которые носятся в будни, но не в Субботу]. Тот не позволил ему сделать это, и плакал,

Гиркан вышел и сказал мудрецам:

— Мне кажется, учителя, отец моей (психически) не в порядке.

Сказал ему Элиэзер:

— Сын мой, ты не в порядке, а не я. Ты не зажег субботний светильник — грех, за который можешь умереть, — а занялся филактериями…

Мудрецы увидели, что он в здравом уме, вошли и сели перед ним, но чуть поодаль. [Р. Элиэзер был отлучен, после того, как отверг решение большинства в спорном вопросе.] [Чтобы выяснить, согласился ли он с большинством,] они спросили:

— Учитель, каковы правила чистоты относительно… шара, [обуви, надетой] на сапожную колодку, амулета и филактериев, если они разорваны? [То есть рассматриваются ли они как целые и пригодные вещи (а потому, могущие стать нечистыми), или как нецелые и непригодные (а потому, не могущие стать нечистыми)?]

[Придерживаясь своего прежнего мнения], он ответил:

— Они могут стать нечистыми. И если они стали нечистыми, погрузите их в воду, как они есть. Да будьте усердны: это касается важных законов, открытых Моисею на Синае.

Они продолжали расспрашивать его о чистоте, нечистоте, и бассейнах для омовения, каковы, мол, правила о том–то или о том–то. Он же отвечал им:

— Чисто.

И так отвечал он о предметах, могущих стать нечистыми, и о предметах, не могущих стать нечистыми.

Мудрецы отличаются тем, что и в час смерти продолжают изучать Тору! Иногда им дается дар — делать это до последнего вздоха.

Через некоторое время р. Элиэзер говорит мудрецам:

— Дивлюсь я нынешним ученикам. Всех их Небо может покарать смертью.

— За что, учитель?

— За то, что вы не приходили у меня учиться. Сказал он р. Акиве:

— Акива, почему ты не приходил у меня учиться?

— Учитель, у меня не было времени.

— Я удивлюсь, если ты умрешь своей смертью. Некоторые, впрочем, считают, что ничего такого он ему не говорил, но, когда р. Элиэзер говорил с учениками, истаяло сердце Акивы. Сказал ему р. Акива:

— Учитель, как я умру?

— Акива, твоя смерть будет самой тяжелой. Войдя, р. Акива сел перед ним и сказал:

— Учитель, повтори мне предания

Тот открыл и повторил ему 300 правил о пятне, [о котором речь идет в Лев 13:1 ел. в связи с кожной болезнью].

Затем р. Элиэзер поднял руки, сложил их у себя на грудь и сказал:

— Жаль мне эти руки. Они подобны двум свиткам Торы, уходящим ныне из этого мира. Ибо, будь все океаны чернилами, все тростинки — перьями, а все люди — писцами, им не записать бы все, что я изучил в Писании, повторил в преданиях Мишны, и чему научился у мудрецов. А ведь я взял от своих учителей не больше, чем тот, кто опускает палец в океан, и взял для учеников не больше, чем кисть берет краски из тюбика. Я могу повторить 300 законов относительно заповеди: «Ворожеи не оставляй в живых». (Некоторые говорят — 3000 законов.) Но никто, кроме Акивы, меня про них не спрашивал. Однажды он просит меня: «Учитель, покажи, как люди сажают и выдергивают огурцы». Я кое–что сказал, и все поле наполнилось огурцами. Он говорит: «Учитель, ты показал, как их сажают. Теперь покажи, как их выдергивают». Я кое–что сказал, и все огурцы собрались в одно место.

Спросил его р. Элеазар бен Азария:

— Учитель, каков закон об обуви, надетой на сапожную колодку? [То есть рассматривать ли ее как пригодный предмет, могущий оказаться нечистым, или, пока она полностью не изготовлена, она не может стать нечистой?]

— Она не может стать нечистой.

И он отвечал им, называя подверженным нечистоте то, что подвержено нечистоте, и неподверженным нечистоте то, что неподвержено нечистоте. Наконец, с последним словом «чисто» отлетела душа его.

Тогда разорвал на себе одежды р. Элеазар бен Азария и заплакал, говоря мудрецам:

— Взгляните, учителя, на р. Элиэзера. Нечист он в отношении мира будущего. Ведь душа его отлетела со словом «чисто».

На исходе Субботы, когда погребальное шествие направлялось из Кесарии в Лидду, навстречу вышел р. Акива. В непреодолимом отчаянии он начал истязать себя, обливаясь кровью:

— Увы, учитель! Увы, учитель! Все поколение осиротело. И зазвучал надгробный плач его:

— Отец мой! Отец мой! Колесница Израиля и всадники его! Много у меня монеты мелкой, но не стало того, кто мне выменял бы мне ее на чистое золото.

— Авот дерабби Натан XXV:IV.l—5

Этот рассказ — хорошая иллюстрация трех из добрых знаков, перечисленных Бен Азаем:

1. Р. Элиэзер умер, разговаривая с людьми.

2. Р. Элиэзер умер, повторяя слова Торы.

3. Р. Элиэзер умер в канун Субботы.

Вместе с тем присутствуют и дурные знаки: р. Элиэзер не умер счастливым, смеющимся и радостным. Но едва ли рассказчиков особенно заботила проблема такого рода знаков. По–настоящему их скорее волновала жалоба Элиэзера на учеников, не учившихся подобающим образом. Для нас же здесь важно то, что мудрец до самого конца изучает Тору и связанные с ней вопросы, словно смерти нет!

Пока мы изучаем Тору, ангел смерти медлит. Когда мы завершаем наш труд, он берет нас (если нам повезет, то с поцелуем).

Р. Сеорим, брат Рабы, сидел у смертного ложа Рабы и видел, как тот впал в беспамятство. Сказал ему Раба:

— Попроси [Ангела Смерти] не мучить меня, когда я буду умирать.

— Но разве он не добрый друг тебе?

— С тех пор, как моя звезда предана ему во власть, он не обращает на меня внимание.

— Явись мне во сне.

Раба так и сделал. Р. Сеорим спросил его:

— Ты мучился, когда умирал?

— Не больше, чем от укуса пиявки.

Раба сидел у смертного ложа р. Нахмана и видел, как тот впал в беспамятство. Сказал ему р. Нахман:

— Попроси [Ангела Смерти] не мучить меня, когда я буду умирать.

— Но разве ты не видный авторитет?

— Кто может быть видным авторитетом [перед Ангелом Смерти]? Кого он сочтет выдающимся?

— Явись мне во сне.

Р. Нахман так и сделал. Раба спросил его:

— Ты мучился, когда умирал?

— Не больше, чем вынимая волосок из молока. Но знаешь, даже если бы Святой, благословен Он, предложил мне вернуться в мир, каким я был, я бы отказался, ибо тяжек страх перед смертью.

Явился Ангел Смерти р. Шешету на рыночной площади. Тот спросил:

— Что же, ты хочешь забрать меня на рынке, как бессловесную корову? Приходи ко мне домой!

Явился Ангел Смерти р. Аши на рыночной площади. Тот попросил:

— Дай мне еще дней тридцать — повторить учение. Тогда ты скажешь: «Блажен восходящий сюда со всем знанием наготове!».

Ангел Смерти вернулся спустя тридцать дней. Тот спросил:

— Что за спешка?

— Дело не терпит! За тобой уж по пятам идет р. Гуна бар Натан…

Ангел Смерти не мог одолеть р. Хисду, ибо у того на устах все время было учение. Вышел и сел на кедровое дерево у дома учения. Сломалась ветвь дерева — остановился р. Хисда. Тогда Ангел Смерти одолел его.

Ангел Смерти не мог приблизиться к р. Хии. Принял тогда он образ нищего и, постучавшись в дверь, стал просить:

— Вынеси мне поесть.

Но еду вынесли другие. Обратился он к р. Хии:

— Что же, учитель, не будешь ты милостив к человеку, стоящему снаружи?

Открыл дверь р. Хия. Тотчас сверкнула огненная лоза в руках ангела, и отдал свою душу р. Хия.

— Вавилонский Талмуд, трактат Моэд Катан 28а

Мы видим, как пересекаются важные темы — изучение Торы, бессмертие души, проницательность мудрецов, их смирение (во всем, кроме Торы!). Так мы опять убеждаемся в когерентности иудейской системы. И то, что изучение Торы понимается как путь к жизни вечной, не выглядит удивительным.

Что происходит после смерти

Когда мы умрем, нас будут судить за совершенные в этой жизни поступки. Это замечание подводит нас к следующему аспекту доброй смерти и к учению Торы о посмертии: добрая смерть как принятие воли Божьей, смирение перед Его судом и справедливостью. Мы прочитаем о смиренной смерти одного великого мудреца. Этот мудрец не считал, что, раз он всю жизнь изучал и соблюдал Тору, вход в сад Эдемский ему гарантирован. Нет, он умирал, смиренно сознавая себя грешником.

Мы рассмотрим и учение о посмертии. Вообще–то мнения авторитетов здесь во многом расходятся. Однако в отношении трех моментов есть широкое согласие.

1. Нас судят.

2. Нас либо награждают, посылая в сад Эдемский, либо наказывают, отправляя в геенну.

3. Когда придет Мессия, все мы воскреснем из мертвых.

Индивидуальный суд происходит после смерти. Воскресение мертвых произойдет в конце времен, который наступит с приходом Мессии.

Вот история, хорошо показывающая мнение мудрецов на этот счет.

Когда р. Иоханан бен Закай заболел, ученики пришли его проведать. При виде их слезы потекли у него из глаз.

— Учитель! — говорили они. — Светоч Израиля! Столп народный! Молот могучий! О чем плачешь ты?

Отвечал р. Иоханан:

— Если бы меня повели к царю смертному, который сегодня здесь, а завтра в могиле, и гнев которого не вечен; и если он в темницу заключит меня, то не на веки, и если казнит меня, то казнь эта не вечная; и словами можно умилостивить его, и подарками задобрить, — я и тогда плакал бы. Тем более теперь, когда поведут меня к Царю царей, свят и благословен Он, жив и сущ во веки вечные! Если Он вознегодует на меня, негодование это будет вечным, и если Он в темницу заключит меня, заключение это будет вечным, казнит меня — казнь моя станет казнью вечною. И словами мне не умилостивить Его, и подарками не задобрить. И мало того, два пути лежат передо мною — один в сад Эдемский, другой в ад, и не знаю я, которым из двух путей поведут меня. Как же не плакать мне?

Они сказали:

— Учитель, благослови нас!

— Да будет воля Господня, — произнес р. Иоханан, — чтобы страх перед Небом был так же силен в вас, как страх перед людьми!

— И этого достаточно, учитель?

— О, дал бы только Бог! Вы знаете — совершающий преступление повторяет одно: «Только бы никто не заметил сделанного мною!»

Умирая, он сказал им:

— Вынесите, из–за нечистоты [моего будущего трупа], из дома утварь. Приготовьте престол грядущему Езекии, царю Иуды.

— Санхедрин 68А

Иоханан всю жизнь изучал Тору, совершал дела милосердия, любил Бога. И все же он трепещет перед Его судом, ибо Тора учит не быть уверенным в себе до самой смерти, но жить в покаянии и молитве. Иоханан не знает, куда попадет, — в рай или в геенну. И это естественно для человека, который просит одного: чтобы ученики боялись Бога так же сильно, как людей.

В Устной Торе есть много мест, проливающих свет на понимание мудрецами посмертия. Души остаются в сознании и даже могут общаться с живыми людьми.

Р. Хия и р. Ионатан разговаривали, гуляя по кладбищу. Голубые кисти р. Ионатана волочились по земле. Сказал ему р. Хия:

— Подбери их, а то мертвые могут сказать: «Завтра они придут к нам, а сегодня они нас высмеивают».

— Откуда же им это знать? Написано ведь: «Мертвые ничего не знают» (Екк 9:5).

— Если ты и учил Писание, то не повторил изученного. А если повторил, то повторил недостаточно. А если повторил достаточно, — значит, тебе никто не объяснил, что это значит. «Живые знают, что умрут» (Екк 9:5) — это праведники, которые и после смерти называются живыми. «Мертвые ничего не знают» — это нечестивцы, которые и при жизни называются мертвыми, как сказано: «И ты, нечестивый, убитый вождь Израиля» (Иез 21:25).

— Вавилонский Талмуд, трактат Берахот 18А—В

Праведники и после смерти знают, что происходит в этом мире. Нечестивцы погибают и теряют сознание. Иногда живые могут общаться с умершими. При определенных обстоятельствах живые могут призывать умерших и спрашивать их.

Отец Самуила держал во владении немного денег. Когда он умер, Самуила с ним не было, [а потому он не знал, где деньги]. Люди стали называть его «сыном грабящего состояния».

Пришел Самуил [к своему отцу] на кладбище. Сказал им:

— Мне нужен отец.

— Здесь много отцов.

— Мне нужен Отец, сын Отца.

— Здесь много отцов, сынов отцов.

— Мне нужен Отец, сын Отца, — отец Самуила. Где он?

— Он взошел в Академию на небосводе.

Тут Самуил увидал Леви, сидевшего вовне [отдельно от других умерших], и спросил его:

— Что ты сидишь снаружи? Почему не восходишь?

— Мне сказали, что меня не возьмут в Академию на небосводе столько лет, сколько я не ходил на занятия к р. Эфесу, тем самым обижая его.

Тем временем пришел отец [Самуила]. Самуил, видя его одновременно плачущим и улыбающимся, спросил:

— Почему ты плачешь?

— Потому что скоро ты придешь сюда.

— А почему ты улыбаешься?

— Потому что тебя очень уважают в этом мире.

— Если меня так уважают, пусть возьмут Леви.

Они взяли Леви. Тогда Самуил задал свой вопрос о деньгах. Отец ответил:

— Иди и возьми их из–под жернового камня. Деньги наверху и с краю — наши, а те, что в середине — не наши.

— Почему ты так их положил?

— Если придут воры, пусть лучше украдут наши деньги. Если деньги повредит земля, — это опять же будут наши деньги.

Эта история опять показывает, что мертвым ведомо происходящее!

Но, может быть, случай с Самуилом — особый, раз его очень уважают? Потому–то и постановили [на небесах]:

— Дайте ему место.

— Вавилонский Талмуд, трактат Берахот 18В

Вывод прозрачен: смерть полагает конец жизни в этом мире и начинает жизнь будущую. «Этот мир подобен прихожей перед будущим миром» (трактат Авот 4:16). Будущий же мир полностью хорош.

Впрочем, для понимания иудейского учения о смерти, как оно выражено в классических текстах, необходимо рассмотреть еще одно важное понятие — воскресение мертвых в конце дней. Вот интересный пассаж:

Р. Иаков говорит:

— Всегда, когда Письменная Тора указывает рядом с заповедью награду за нее, получение этой награды связано с воскресением мертвых. Например, о заповеди чтить родителей написано: «Чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было» (Втор 5:16). Или о заповеди не брать из гнезда вместе с птенцами их мать: «Чтобы тебе было хорошо, и чтобы продлились дни твои» (Втор 22:7). Допустим, скажет человеку его отец: «Заберись–ка наверх и принеси мне голубей». Тот заберется, возьмет только птенцов, мать же их прогонит и, слезая, упадет и разобьется насмерть. Где же тогда блаженство и долгота дней? Слова «чтобы тебе было хорошо» относятся ко дню, который полностью хорош. «Чтобы продлились дни твои» — ко дню, который не кончится.

— Вавилонский Талмуд, трактат Кидцушин 39b

Таким образом, наши мудрецы считали, что само Писание учит о будущем воскресении мертвых и жизни вечной. К ним мы сейчас и обратимся.

Воскресение и перевоплощение

Вера в воскресение к жизни вечной связана с убеждением: Израиль, о котором говорит Тора, сверхъестественная община, возникшая ради Завета Торы, — средоточие космической драмы. В перспективе воскресения Израиль определяется в чисто богословских категориях: принадлежащие к священной общине и не отделившиеся от нее через лжеучение. В понятие лжеучения включаются всего несколько вещей, впрочем, очень важных, — в первую очередь отрицание того, что Тора обещает воскресение мертвых и исходит от Бога. То есть люди, не верящие в воскресение (о котором учит Тора), не воскреснут, — подходящая кара за надменное отрицание Торы и ее учения!

Все израильтяне имеют долю в будущем мире, как сказано: «И народ твой весь будет праведный, на веки наследует землю, — отрасль насаждения Моего, дело рук Моих, к прославлению Моему» (Ис 60:21). А вот люди, не имеющие долю в будущем мире: кто говорит, что Тора не учит о воскресении мертвых; кто говорит, что Тора — не с Неба; и эпикуреец.

— Мишна, трактат Санхедрин 11:1

Талмудический комментарий проясняет наши догадки: «Такой отрицал воскресение мертвых, а потому он не имеет доли в воскресении мертвых. Ибо все меры, [установленные] Святым, благословен Он, следуют принципу: мера за меру».

Для мудрецов вопрос не в том, что мертвые воскреснут, а в том, что это видно из Торы. Вот история о том, как одни евреи–еретики («миним») отрицали, что таково учение Торы.

Еретики спросили рабана Гамалиила:

— Откуда известно, что Святой, благословен Он, воскресит мертвых?

— Это видно и из Торы, и из Пророков и из Писаний. Но они не согласились с его доводами.

— Из Торы, ибо написано: «Вот, ты почиешь с отцами твоими и восстанешь» (Втор 31:16).

— Это место можно прочесть иначе: «и восстанет народ» (Втор 31:16).

— Из Пророков, ибо написано: «Оживут мертвецы Твои, вместе с моим мертвым телом они восстанут! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе: ибо роса Твоя — роса растений, и земля извергнет мертвецов» (Ис 26:19).

— Здесь могут иметься в виду мертвецы, которых воскресил Иезекииль.

— Из Писаний, ибо написано: «Уста твои, как отличное вино. Оно течет нежно, дает губам спящих говорить» (Песн П. 7:10).

— Может, речь о том, что мертвые будут шевелить губами? [Еретики не соглашались с точкой зрения Гамалиила], пока он не прочел им:

— «…которую Господь клялся дать отцам вашим» (Втор 11:21) —им, а не вам!

Так он доказал из Торы, что мертвые воскреснут. Некоторые считают, что он прочел им:

— «А вы, прилепившиеся к Господу, Богу вашему, живы все доныне» (Втор 4:4) — как ныне все вы живы, так все вы будете живы в будущем мире.

— Вавилонский Талмуд, трактат Санхедрин 90а

В то же время мудрецам приходилось принимать вызов рассудительных язычников, считавших эту веру неправдоподобной. Ссылки на Тору для язычников были бы неубедительны, поэтому требовалось прибегать к рациональным выкладкам. Вот несколько историй, где мудрецы апеллируют не к Откровению, а к природе.

Царица Клеопатра спросила р. Меира:

— Я знаю, что мертвые будут жить, ибо написано: «И в городах размножатся [праведники], как трава на земле» (Пс 71:16). Но когда они восстанут, будут ли они наги или одеты?

— Вот аргумент a fortiori, основанный на пшеничном зерне. Если пшеничное зерно, которое попадает в землю нагим, всходит во многих облачениях, то тем более [восстанут во многих облачениях] праведники, которых хоронят в одеждах.

Цезарь сказал рабану Гамалиилу:

— Ты утверждаешь, что мертвые будут жить. Но ведь они — прах! Как может жить прах?

Дочь его сказала:

— Позволь мне ему ответить. У нас в городе есть два гончара. Один работает с водой, другой — с глиной. Какой из них поразительнее?

— Тот, что работает с водой.

— Если он работает с водой, не создаст ли он даже большее из глины?

Один таннайский авторитет из дома р. Ишмаэля [учил]:

— Вопрос о [воскресении] решается с помощью аргумента a fortiori, основанного на вопросе о стеклянном сосуде. Если можно починить стеклянную посуду, которая создана дыханием смертного, то тем более [можно воскресить смертного], созданного дыханием Святого, благословен Он.

Один еретик сказал р. Ами:

— Ты говоришь, что мертвые будут жить. Но ведь они — прах! Будет ли жить прах?

— Расскажу тебе притчу. Чему это можно уподобить? Это можно уподобить тому, как смертный царь велел своим слугам: «Идите и постройте мне большой дворец в месте, где нет ни воды, ни грязи [для кирпичей]». Они пошли и построили, но через некоторое время дворец рухнул. Тогда царь сказал: «Идите и постройте дворец заново — гам, где есть и вода, и грязь [для кирпичей]». Они ответили: «Мы не можем». Царь разгневался: «Там, где не было ни воды, ни грязи, вы построить дворец смогли. Так тем более вы должны суметь [построить его] там, где есть и вода, и грязь!» А если ты, [еретик], этому не веришь, отправляйся в поле и посмотри на крысу. Сегодня она наполовину плоть, а наполовину — грязь. Завтра же она превратится в ползающую тварь, целиком из плоти. Скажешь, на это уйдет много времени? Тогда иди на гору и обрати внимание: сегодня там только одна улитка, а завтра пройдет дождь, и улитки будут повсюду.

— Вавилонский Талмуд, трактат Санхедрин 90b—91а

Учение о воскресении мертвых — одна из важнейших частей иудейского учения о посмертии. Оно отражено и в синагогальном богослужении. Одна из важнейших просительных молитв содержит такое благословение:[3]

Ты могуч вечно, Господи!… Ты в благосклонности питаешь живущих, в великой милости оживляешь мертвых, поддерживаешь падающих, исцеляешь больных, освобождаешь узников, хранишь верность спящим в`о прахе. Кто, как Ты, Владыка сил? И кто подобен Тебе, о Царь, Который умерщвляет — и оживляет, и растит спасение? Ты верен обещанию оживить мертвых. Благословен Ты, Господи, оживляющий мертвых!

Логика иудейского подхода здесь очевидна: Владыка жизни — так же и Владыка смерти; давший жизнь однажды, может дать ее и второй раз. Смерть сама может умереть. Рассмотрим следующий отрывок:

Улла сказал:

— Написано: «Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц» (Ис 25:8). Вместе с тем: «Столетний будет умирать юношею… не будет больше малолетнего» (Ис 65:20). Противоречия нет: в первом стихе говорится об Израиле, а во втором — об идолопоклонниках. Но что делают там, [после воскресения], идолопоклонники? Это те, о ком написано: «И придут иноземцы, и будут пасти стада ваши; и сыновья чужестранцев будут вашими земледельцами и вашими виноградарями» (Ис 61:5)

— Вавилонский Талмуд, трактат Санхедрин 90b—91а

Воскресение — это победа Бога над смертью, последний акт творения. Этот акт осуществляется с приходом Мессии. Здесь неизбежно встает вопрос: когда, почему и зачем придет Мессия?

Мессия придет, когда Израиль свободно отдаст то, чего Бог так страстно желает, но не может получить силой, — любовь к Богу, выражающуюся в смиренном принятии Торы. Тогда любовь будет взаимной.

«Не потому, чтобы вы были многочисленнее всех народов, пожелал вас Господь и избрал вас» (Втор 7:7). Святой, благословен Он, сказал Израилю: «Я люблю вас за то, что вы смиряетесь передо Мной даже, когда Я одаряю вас величием. Я одарил величием Авраама, но он сказал Мне: "Я — прах и пепел" (Быт 18:27); одарил им Моисея и Аарона, но они сказали: "Я — червь, а не человек" (Пс 21:7). С язычниками не так. Я одарил величием Нимрода, и он сказал: "Построим себе город" (Быт 11:4); одарил им фараона, и он сказал: "Кто из всех богов земель сих?" (4 Цар 18:35); одарил им Навуходоносора, и он сказал: "Взойду на высоты облачные" (Ис 14:14); одарил им Хирама, царя Тирского, и он сказал: "Я восседаю на седалище Божьем, в сердце морей"» (Иез 28:2).

— Вавилонский Талмуд, трактат Хуллин 89а

Система оказывается целостной, внутренне непротиворечивой. Представления о приходе Мессии и о связи с ним истории Израиля отражают ту же позицию, что и другие положения раввинистической системы. Суть — в подчинении Израиля воле Божьей, выраженной в Торе, учениях и жизнях великих мудрецов. Мессия придет, когда Израиль полностью покорится Богу. А до тех пор иудеями будут править язычники. Получается, что ключи к спасению Израиль держит у себя в руках. Но спастись он может, лишь отбросив ключ!

Парадокс кристально ясен: Израиль может спастись через противоположность самостоятельности — подчинение Богу. Сила Израиля — в отказе от силы. Судьба Израиля — в полном отказе от самостоятельного определения судьбы. Его сила — в его слабости. Пассивная покорность — верный шаг к освобождению. (Параллель — распятый Христос.) Свобода Израиля начерчена на скрижалях Божьих заповедей: быть свободным — значит свободно повиноваться. Речь, как мы видим, совсем не о том, что для прихода Мессии Израиль должен проявить ту или иную активность.

…Мудрецы считали, что соблюдение Закона — это акт веры и надежды. Правильное соблюдение Закона — не просто целесообразная и правильная вещь. Оно способствует приходу Мессии, сына Давида.

Сказал р. Леви:

— Если бы Израиль правильно соблюл хоть одну субботу, тотчас бы пришел Сын Давида. Это видно из Писания. Моисей сказал: «Ешьте его сегодня; ибо сегодня суббота Господня; сегодня не найдете его на поле» (Исх 16:25). И также: «Ибо так говорит Господь Бог, Святый Израилев: оставаясь на месте и в покое, вы спаслись бы; в тишине и уповании сила ваша; но вы не хотели» (Ис 30:15).

— Йерушалми Таанит I:I.IX

Стоит отметить, что речь идет о долговременном процессе. Мессианская надежда — это не внезапное катастрофическое событие, а нечто постепенное. Для этого нужно трудиться. Каждодневные дела играют важную роль в истории спасения — спасения индивидуального израильтянина от смерти, а святого народа — от ига идолопоклонников.

Однажды р. Хия Старший и р. Симеон бен Халафта гуляли на рассвете по Арабельской долине. Они смотрели, как разгорается свет утренней звезды. Сказал р. Хия р. Симеону:

— О сын моего учителя! Вот чему подобно избавление Израиля: сначала мало–помалу, а в конце — яркое сияние. Это видно из Писания. «Не радуйся ради меня, неприятельница моя! Хотя я упал, но встану; хотя я во мраке, но Господь свет для меня» (Мих 7:8). Так, в начале: «И когда во второй раз собраны были девицы, Мардохей сидел у ворот царских» (Есф 2:19). Но потом: «И взял Аман одеяние и коня, и облек Мардохея, и вывел его на коне на городскую площадь, и провозгласил пред ним: Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!"» (Есф 6:11). И в конце: «И Мардохей вышел от царя в царском одеянии яхонтового и белого цвета, и в большом золотом венце, и в мантии висонной и пурпуровой. И город Сузы возвеселился и возрадовался» (Есф 8:15). Наконец: «У иудеев был свет, и радость, и веселье, и почет» (Есф 8:16).

— Палестинский Талмуд, трактат Йома 3:2

Такое понимание полностью созвучно представлению, что Мессия придет, когда состояние Израиля будет соответствующим. Здесь, в частности, важно слушаться мудрецов, чтобы как можно лучше исполнять Закон. В конечном счете, спасение гарантируется нравственным здоровьем нации. Бог откликнется спасением на возрождение Израиля.

Таким образом, исполнение мессианских чаяний зависит от покаяния израильтян, каждого конкретного израильтянина. Не от каких–то акций, а от нравственного возрождения. Сперва мессианские надежды позвали израильтян к оружию, затем они были переосмыслены как призыв к духовному обновлению и этическому поведению. Весть зазвучала так: «Если ты этого захочешь, Он тоже этого захочет». Вдумаемся: эта весть была живой и исполненной смысла для людей, которых постигло страшное разочарование!

Еще раз повторимся: только от самого Израиля зависит спасение Израиля. Отсюда следуют два вывода.

1. В том, что они оказались в прискорбной ситуации, иудеи должны винить самих себя.

2. В силах израильтян улучшить свою судьбу. Как прежде их поступки привели к трагедии, их поступки могут, пусть и не в одночасье, — необходимо терпение! — привести к спасению. Израиль должен всецело покориться Богу. Этим должны быть продиктованы все дела.

Закончим мы тем, с чего начали — с отношения мудрецов к смерти.

У р. Абаху умер один из его детей. Р. Иона и р. Иосе пришли [его утешить]. Придя, они из почтения к нему, не произнесли слово из Торы. Он сказал им:

— Пусть раввины скажут слово из Торы.

— О, если бы учитель нас научил!

— В нижних властях нет никакой надежности — сплошные ложь, мошенничество, фаворитизм, да взятки. Эти власти сегодня есть, а завтра нет. Раз уж об этих властях сказано: родственники преступника приходят, справляются о благополучии судей и свидетелей, как бы говоря: «Против тебя у нас ничего нет, ты судил честно» [М. Санхедрин 6:9], то тем более следует подчиниться справедливой вышней власти, где есть надежность, и нет ни лжи, ни мошенничества, ни фаворитизма, ни взяток, — власти, которой не будет конца. И сказано: «Дабы Господь… дал тебе милость и помиловал тебя…» (Втор 13:17).

— Йерушалми Санхедрин 6:9.III

Спасение Израиля зависит от соблюдения Торы. Тора — это Божья воля на небесах и учение мудреца о Торе на земле. Именно через Тору спасется Израиль. Поэтому в каком–то смысле мудрец, особенно смиренный, рассматривался как спаситель. Смиреннейшим из мудрецов будет Мессия, Спаситель Израилев, торжествующий над временем и обстоятельствами, который принесет победу над смертью.

Мессианская эсхатология, предполагающая воскресение мертвых, созвучна общему характеру раввинистической системы, с ее акцентом на точках зрения и доказательствах из Писания, а также интересом к судьбе Израиля. Проблема индивидуальной жизни и смерти в ней связана с проблемой связи Бога с человечеством через Святой Израиль. Если люди хотели в истории достичь конца времени и в частной жизни победить смерть, им приходилось подняться над временем и историей, не включаясь в великие военные и политические движения. Израиль должен отвернуться от времени и перемен, и целиком отдаться на волю Божью — единственного достойного Владыки, осуществляющего Свое правление через Мессию.

Р. Иошуа бен Леви увидел, что у входа в гробницу р. Симона бен Иохая стоит Илия. Он спросил:

— Войду ли я в будущий мир?

— Если будет угодно этому господину.

— Двух я видел, но слышал третий голос… Когда же придет Мессия?

— Пойди и спроси его.

— А где он?

— У городских ворот.

— Как узнать его?

— Он сидит среди больных нищих. Все они развязывают и связывают свои бинты вместе, а он развязывает и связывает их по одному. Он думает: «Быть может, я буду нужен, и я не хочу задерживаться».

Р. Иошуа пошел туда и сказал:

— Мир тебе, господин мой и учитель.

— Мир тебе, сын Леви.

— Когда придет господин?

— Сегодня.

Тот вернулся к Илие, который спросил:

— Что он сказал тебе?

— Мир тебе, сын Леви.

— [Тем самым] он обещал тебе и твоему отцу будущий мир.

— Но он мне солгал! Он сказал, что придет сегодня, — и не пришел.

— Вот, что он сказал тебе: «Сегодня, если бы вы послушали гласа его» (Пс 94:7).

— Вавилонский Талмуд, трактат Санхедрин 93b

Глава III ИСЛАМ

Пути умирания и хорошая смерть

Согласно исламу, конец земной жизни — это конец испытаний и искушений. В последний день Бог соберет к себе всех людей и будет судить их по земным делам. После этого одни пойдут в ад, а другие — в рай. То, как человек умирает, для мусульман немаловажно: последние дни земной жизни — время поразмыслить о содеянном и, возможно, загладить какую–то вину. Однако ислам указывает на важность делать добро в течение всей жизни: не может быть и речи о том, чтобы проживший жизнь во зле обелился, обратившись на смертном одре. В Коране прямо сказано: «Нет обращения к тем, которые совершают дурное, а когда предстанет перед кем–нибудь из них смерть, он говорит: "Я обращаюсь теперь"…» (4:22).[1] Конечно, умереть одной смертью лучше, а другой хуже. Но Бог судит людей на основании всей жизни и исполнения обязанностей перед Богом (например, молитва и пост) и людьми (например, милостыня и защита слабых).

Умереть лучше всего тогда, когда все твои поступки посвящены Богу. Соответственно, мусульмане чтут смерть мучеников — людей, отдавших жизнь за веру. Иногда мусульмане отправляются на старости в паломничество в Мекку, надеясь умереть там или по пути. Аналогично, умерший в религиозно санкционированной войне (джихаде) попадает прямо на небеса. Но во всех этих ситуациях сознательно искать смерти не подобает. Ислам запрещает самоубийство. Поэтому категорически нельзя сознательно подвергаться опасности во время джихада или паломничества.

Исламские предания помнят о многих мучениках, отдавших жизнь за веру. Еще при жизни Пророка на мусульманскую общину нападали окружающие племена, и многие верующие погибли. Первой мученицей была Сумайя бт. Куббат. Ее хозяин пытался принудить ее к отказу от веры, и она умерла, пронзенная копьем… Кого–то пытали. Даже жизнь Пророка была в опасности. В конце концов, община в схватках выстояла, хотя многие мужчины и женщины полегли на поле брани. Традиция чтит этих людей как величайших мучеников.

Мучеником считается и Хусайн, внук Пророка. Особенно чтут его в шиизме — как «великомученика». В месяц его убийства (мухаррам) шииты до сих пор устраивают дни траура. В 1978 году аятолла Хомейни использовал образы его мученичества для призыва иранцев к самопожертвованию:

Приближается мухаррам, месяц эпического героизма и самопожертвования. Месяц, когда кровь торжествовала над мечом. Месяц, когда истина навеки обличала ложь и клеймила позором лбы всех угнетателей и сатанинских правительств. Месяц, научивший многие поколения тропе победы над штыком. Месяц, доказывающий, что словом истины можно победить сверхдержавы. Месяц, когда вождь мусульман научил нас, как бороться против всех тиранов, показал, как сжатые кулаки ищущих свободы, желающих независимости и возвещающих истину могут восторжествовать над танками, пулеметами и армиями сатаны, как слово истины может уничтожить ложь.[2]

Мусульмане ценят мученичество потому, что оно — подчинение личных желаний благу целого. Например, в случае с Хусайном: безнадежная схватка с деспотическим правителем разоблачила подлинный облик этого правителя. Именно благодаря своему самопожертвованию мученики принадлежат к избранникам Божьим и попадают прямо на небеса. Известный мусульманский мистик аль–Халладж был гоним за свои убеждения. Но его вера в то, что он будет допущен в присутствие Божье была столь сильна, что, по рассказам, когда его собирались повесить, он пел. Предание приписывает ему такие слова: uqtiluniya asdiqa'ifa–fi qatli hayati («Убейте меня, друзья мои! Ибо моя жизнь — в моей смерти»).

Есть много рассказов о том, как ранние мусульмане бросались в битву в надежде погибнуть «на тропе Божьей». Говорят, сам Пророк жалел, что у него не три жизни, — он отдал бы их все за веру. По одному из преданий о тех временах, был один солдат, который захотел передохнуть в сражении… Но отбросил он вдруг финики, воскликнув: «Неужели я так жажду благ мира сего, что буду сидеть здесь и закусывать?» Он схватил меч и устремился назад — в передний край, и суждено ему было полечь в той битве.[3]

Эти слова солдата, по сути, повторяют частую мысль Корана: блага этого мира — тлен в сравнении с благом, уготованным Богом в мире будущем. Обращаясь к группе неверующих, которые воображали, будто на небеса попадут только они, Коран говорит:

Скажи: «Если будущее жилище у Бога для вас исключительно, помимо людей, то пожелайте смерти, если вы правдивы!»

— Корова 2:94

Это — первый момент в отношении ислама к смерти: смерть — переход к последующему существованию, на небесах или в аду. А вот следствие: время жизни и время смерти — только в руках Божьих. Коран говорит неверующим: «Где бы вы ни были, захватит вас смерть, если бы вы были даже в воздвигнутых башнях» (4:80). Ни богач, ни власть имущий не избежит смерти. При этом: «Скажи: "Бог оживляет вас, потом умерщвляет, потом соберет вас ко Дню Воскресения, в котором нет сомнения. Однако большинство людей не ведает!"» (45:26). Для Корана Бог — не холодная рука судьбы, но особый активный принцип в мироздании, Творец жизни и смерти. На основе этого подхода к смерти Коран и строит понимание джихада, проявление которого можно видеть, например, в таких стихах:

Пусть же сражаются на пути Бога те, которые покупают за ближайшую жизнь будущую! И если кто сражается на пути Бога и будет убит или победит, Мы дадим ему великую награду.

— Женщины 4:76

А у тех, которые убиты на пути Бога, — никогда Он не собьет с пути их деяний: Он поведет их и сохранит в порядке их состояние и введет их в рай, который Он дал им узнать.

— Мухаммад 47:4–6

В первом из этих стихов используется образ базара, и верующих зовут рисковать жизнью в надежде на небесную награду. Как мы покажем ниже, образ базара играет большую роль в описании Судного Дня, когда будут поставлены огромные весы — взвешивать добрые и злые дела. В одном из хадисов эта идея устремления к небесной награде усиливается. Вот какие слова приписывают халифу Умару, одному из ближайших сподвижников Пророка, где он меняет великие качества древнего арабского воина (репутация, благородное происхождение, рыцарство) на великие качества мусульманского воина:

Малик — Яхья б. Сайд — Умар б. аль–Хаттаб сказал: «Репутация воина — его страх перед Богом, благородное происхождение — его вера, а рыцарство — религиозность. Трусость и мужество суть природные инстинкты, которые Бог помещает, куда Ему угодно: трус спасется бегством даже от матери с отцом, а храбрец бьется за то, чего не унесет в переметной суме. Смерть в битве — лишь один вид смерти, но истинный мученик — тот, кто жертвует себя в ожидании небесной награды».[4]

Роль намерения — одно из основных отличий между обычным и мусульманским воином. Надо сказать, что о сражении в битве мусульмане иногда говорят как о «малом джихаде», разумея под большим джихадом борьбу против собственной греховной природы. Именно к такому большому джихаду призвал своих последователей после революции 1979 года аятолла Хомейни:

Доколе вы собираетесь спать в небрежении, пребывать во зле и тлении? Побойтесь Бога и последствий собственных дел, пробудитесь от небрежения! Вы до сих пор не проснулись, не сделали и первого шага на пути, ведь первый шаг — проснуться. Да, вы спите!

Глаза ваши открыты, а сердца крепко спят. Не будь ваши сердца одурманены сном, не будь они черны и покрыты ржой греха, вы не смогли бы так спокойно и беззаботно творить зло делами и словами. Задумайся вы хоть немного о будущем, о жутких местах, которые оно содержит, о своей великой ответственности, вы были бы посерьезнее.

У вас впереди — другой мир. Вас ждет воскресение, вы предстанете перед Богом! В отличие от других, у вас есть надежда! О, почему вы не остережетесь?[5]

Хомейни хочет сказать, что в повседневных делах мусульманин должен проявлять ту же ревность, которая отличала мучеников, — ведь в Последний День будут взвешены все грехи. В любой миг нужно быть готовым предстать на Суд Божий.

Подобно другим традициям, запрещающим самоубийство, ислам четко разделяет желание получить награду Божью за мученическую смерть и просто желание умереть. Где бы человек ни находился, на поле брани или в повседневной жизни, он должен подчинить свои личные желания Божественному. Далее, поскольку Творец жизни и смерти — Бог, помогать умереть смертельно больному человеку обычно не разрешается. Это, впрочем, не значит, что греховна любая форма эвтаназии. Позволительно может быть, например, отказаться искусственно поддерживать жизнь пациента в последней стадии болезни. Но вообще считается, что страдания, часть несовершенства земного существования, нужно терпеть.

Разумеется, большинство мусульман умирают обычной смертью, не на поле битвы. При всей надежде на рай, смерть для них — трагедия. У египетского писателя Нагиба Махфуза есть знаменитый рассказ, где смерть семейного патриарха описывается его сыном, как разрушение. Но отец уповает на вечную награду; это выражается в его попытке умереть со словами мусульманского исповедания на устах, умереть, славя Бога.

Нижняя часть отцовского тела покоилась на кровати, а верхняя — на груди Амины. Грудь мужчины механически вздымалась и опускалась, из нее выходил странный нелюдской хрип. Глаза его казались ослепшими — неспособными видеть и передавать внутреннюю борьбу…

Отец пошевелился, словно пытаясь приподняться. Конвульсивные движения его груди усилились. Он протянул указательный палец правой руки, затем — левой. Амина увидела это, и лицо ее подернулось от боли. Она склонилась к его уху и прочитала: «Нет бога, кроме Бога, и Мухаммад — Посланник Бога». Она читала и читала эти слова, пока рука его не затихла. Камаль поняв, что его отец больше не в силах говорить, попросил Амину прочесть от его лица мусульманское исповедание веры, и что скрытый смысл этого последнего часа никогда не откроется. Бессмысленно пытаться описывать его, как боль, ужас или забытье. В любом случае долго это продлиться не могло: это было слишком ценно и важно, чтобы стать частью повседневной жизни.[6]

В этом романе Махфуз использует описания жизни Пророка, который тоже тихо умер на руках у жены после короткой болезни. Именно в смертный миг полнее всего ощущается трагедия мира сего, именно в смертный миг сильнее всего надежда на мир будущий. Согласно одному из преданий, Пророку, в отличие от других людей, было дано знать заранее время собственной смерти; он отправился туда, где были похоронены мученики одной из прошлых битв, чтобы обратиться к умершим.

Абдалла б. Умар — Убейд б. Джубейр — Абдалла б. Амр б. аль–Ас — Абу Мувейхиба, вольноотпущенник апостола, сказал: «Среди ночи апостол послал за мной и сказал, что ему велено молиться за мертвых на этом кладбище, и что мне надо идти с ним. Я пошел. Встав среди них, он сказал: "Мир вам, о люди могил! Блаженны вы, вам намного лучше, чем здешним мужам. Темными волнами приходят раздоры — одна за другой, последние хуже первых". Затем он обратился ко мне со словами: "Мне предложили выбор: ключи от сокровищ мира сего и долгая жизнь здесь, а потом обитание в раю, — или немедленно увидеть Господа моего и рай". Я стал уговаривать его выбрать первое, но он сказал, что выбрал второе. Затем он помолился о мертвых и ушел. Затем началась болезнь, через которую Бог взял его».[7]

Смерть Пророка была для мусульман того времени трагедией. Многие, включая его старого друга Умара, даже отказывались верить, что он и в самом деле умер. Вот рассказ, где Абу Бакр, другой сподвижник Пророка, обращается к Умару и толпе верующих, цитируя стих Корана.

Аль–Зухри и Сайд б. аль–Мусейид — Абу Хурейра: «Когда апостол умер, Умар встал и сказал: "Некоторые непокорные скажут, что апостол умер, но… он не умер! Он ушел к Господу своему, как Моисей б. Имран ушел и 40 дней был сокрыт от своего народа, вернувшись к нему после того, как стали говорить, что он умер… Апостол вернется, как вернулся Моисей, и отрежет руки и ноги говоривших, что он умер". Узнав о происходящем, Абу Бакр подошел к двери мечети, когда Умар говорил с народом. Он не обратил внимания, но вошел в дом Айши — к апостолу, который лежал, накрытый покрывалом Ямани. Он подошел, обнажил его лицо, и поцеловал его со словами: "Ты мне дороже отца с матерью. Ты по воле Божьей вкусил смерть. Вторая смерть будет уже не властна над тобой”. Затем он снова прикрыл лицо апостола, вышел и обратился к еще говорившему Умару: "Тише, Умар, помолчи”. Умар не послушал и продолжал речь. Видя это, Абу Бакр пошел к людям, которые, услышав его слова, пришли к нему, оставив Умара. Поблагодарив и восхвалив Бога, он сказал: "Мужи! Если кто почтит Мухаммада, Мухаммад умер. Если кто почтит Бога, Бог жив и бессмертен”. Затем он прочел такой стих: "Мухаммад — только апостол, до которого были апостолы. Разве ж если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять? Кто обращается вспять, тот ни в чем не повредит Богу, и Бог воздаст благодарным”» (3:138).[8]

Ясные слова Абу Бакра напоминают мусульманам: даже Пророку, богоизбранному апостолу, по воле Божьей было суждено умереть. Пророк умер, как большинство мусульман, — не во время паломничества или джихада, особых актов служения Богу, не мученической смертью, как его внук Хусайн. Но все его поступки были направлены на служение Богу, и именно этим он — лучший пример того, как следует умирать мусульманину.

Что происходит после: небеса и ад

После того как мусульманин умер, его омывают и погребают, потом долго оплакивают. Но какова участь умершего верующего? По учению Корана, в День воскресения тело и душа воссоединятся — это нетрудно для Творца жизни и смерти! В Коране об этом говорится неоднократно, но на похоронах часто читают отрывок из суры «Йа Син». После долгого перечисления Божьих знаков в природе (прорастание зерна, времена солнца и луны и т.д.) Коран обращается к неверующим:

И возгласили в трубу, и вот — они из могил к своему Господу устремляются.

Они говорят: «Горе нам! Кто послал нас из места успокоения? Это — то, что обещал Милосердный, и правду говорили посланные!»

Ничего не было, кроме единого вскрика, и вот — они все у Нас предстали. И сегодня ни на сколько душа не будет обижена. И воздадут вам только за то, что вы делали.

Обитатели рая сегодня, поистине, своим делом наслаждаются. Они и их супруги в тени возлежат на ложах. Для них там фрукты и все, чего они потребуют. «Мир!» — в словах от Господа милосердного.

— Йа Син 36:51–58

Как обещает эта сура, верующие попадут на небеса, а неверующие — в ад. Все это произойдет в конце времен, когда Бог будет судить всех. О воскресении мы подробнее поговорим в следующем разделе, а пока сосредоточимся на описании Кораном небес и ада. Из всех трех монотеистических Писаний Коран наиболее подробно описывает радость и страдание будущего мира. В только что приведенном отрывке мы видели образ тенистого сада в теплый летний день. Есть и яркие описания ада — грешники, мучимые в пустыне. Особенно много красочных описаний ада в мекканских сурах, когда Мухаммад проповедовал скептическим политеистам:

А владыки левой стороны,

— что это за владыкилевой стороны? —

в самуме и кипятке,

и тени черного дыма,

не прохладной и не благой.

Они ведь до этого были избалованы

и упорствовали в великом грехе,

и, бывало, говорили:

«Разве, когда мы умрем и станем прахом и костями,

— разве мы действительно будем воскрешены,

или наши отцы первые?»

Скажи: «Поистине, первые и последние,

конечно, будут собраны к сроку известного дня!

Потом, поистине, вы — заблудшие, обвиняющие во лжи,

будете есть с дерева заккум,

и наполнять им животы,

и пить за этим кипяток,

и пить, как пьют истомленные жаждой».

— Падающее 56:40–55

Здесь Коран сохраняет даже слова этих скептических политеистов, спрашивающих, как Бог вернет к жизни кости, которые лежат в пустыне. Коран обвиняет таких людей во лжи и считает, что ад — подходящий для них конец. Другие описания используют те же темы.

Лица в тот день униженные,

трудящиеся, работающие,

горят в огне пылающем,

поятся из источника кипящего.

Нет у них пищи, кроме кактусовых колючек,

они не утучняют и от голода не избавляют.

— Покрывающее 88:2–7

В этих отрывках Коран приспосабливает описания ада к мекканцам, жившим в пустыне: ад — это как бы ухудшенный вариант Аравийской пустыни. К испепеляющей жаре пустынного солнца добавляются огонь, жажду же можно утолить только кипятком или расплавленной медью.

Проповедники в других частях мусульманского мира использовали коранические описания будущего мира и дополняли их. Вот описание того, каким путем идут верующие в рай, происходящее из Восточной Африки:

К концу испытания дозволят им пить из Кавтара, озера изобилия, принадлежащего лично Мухаммаду, из которого могут пить только его последователи и друзья. Изведав глоток, человек более никогда не будет жаждать и болеть. Та вода слаще сахара, белее снега, источает столь дивный аромат, что раз отведавший ее не захочет возвращаться на землю. Озеро Кавтар будет велико, протянувшись от Мекки до Йемена. Есть и древо тавба, древо сострадания. Всякий истинно верующий может вкушать от него в раю, сколько пожелает. В приятной прохладной тени его огромных ветвей и листьев все обитатели рая могут укрыться от ослепительного света, исходящего от Святого Престола в вышине.[9]

Мусульмане верят, что небеса и ад были сотворены вместе с землей и уже существуют. По преданию, Пророк во время своего «ночного путешествия» путешествовал на небеса, где узрел Моисея и других пророков. Есть один знаменитый хадис, где Пророк говорит, что знойные ветры Аравийской пустыни дуют из адского пекла. Но как же люди попадают на небеса или в ад еще до Судного Дня? Похоже, что, хотя воскресение произойдет в Последний День, воздаяние начинается еще до воссоединения души и тела. Как мы уже отмечали, Мухаммад еще при жизни обращался к «людям могил». В следующем рассказе он даже слышит горестные вопли претерпевающих наказание.

Зайд б. Табит сказал: «Однажды мы были в месте, принадлежащем племени аль–Наджара, вместе с Апостолом Божьим, который ехал на муле. Вдруг мул так шарахнулся в испуге от пяти–шести могил, что чуть не сбросил седока. Апостол Божий спросил: "Кто–нибудь из вас знает, кто здесь похоронен?" Один человек сказал, что знает. Апостол Божий спросил: "Когда они умерли?" — "Во времена многобожия". Сказал тогда Апостол Божий: "Истинно, этот род мучается в могилах. Я бы молил Бога разрешить вам слышать это наказание, как я его слышу, — да вы не захотите хоронить друг друга". Затем он обратился к нам со словами: "Ищите убежища у Бога от наказания в могиле!". И повторил это дважды».[10]

Мусульманские богословы, веками разрабатывавшие объяснение этого наказания, развили следующее учение:

Относительно Верного возможны две вещи. Если он был послушным, его не будут наказывать в могиле — он только будет испытывать давление. Если он был грешником, он будет не только испытывать давление, но и подвергаться наказанию в могиле. Наказание, однако, прекратится на следующую пятницу и не возобновится до Дня Воскресения. Если он умрет в пятницу или в ночь перед пятницей, наказание и давление продлятся только час, и наказание не возобновится до Дня Воскресения. Если умерший был неверным, его наказание продлится до Дня Воскресения. Приостанавливаться оно будет только по пятницам и во время рамадана.[11]

Учение о наказании в могиле, видимо, предполагает, что до Судного Дня умершие не пребывают в забытьи, но скорее оказываются в своего рода чистилище. Многие мусульмане верят, что некоторые мертвые знают о происходящих на земле событиях и способны на них влиять. Поэтому во многих местах мусульманского мира люди ходят к гробницам святых в надежде получить от святых благословение. То есть ждущие всех людей в Судный День рай и ад можно отчасти пережить уже в могиле!

Воскресение

В исламе нет учения о перевоплощении. У каждой души есть лишь один шанс доказать свою ценность. В Судный День души всех людей воссоединятся с телами. Воссоединенные тело и душа восстанут из мертвых и будут ждать Последнего Суда Божьего, когда и выяснится, где они проведут вечность — в раю или в аду. Коран описывает этот день как время великой скорби на земле. Многие мусульмане верят, что в конце времен люди отпадут от веры в Бога, не будут изучать Коран, а великие бедствия и землетрясения ознаменуют приход антихриста. Антихрист некоторое время будет править на земле. Потом его победит мессия (иногда отождествляемый со вторым пришествием Иисуса), который установит последнее царство справедливости, прежде чем Бог призовет все души назад к Себе. Вот как Коран описывает Судный День:

А земля вся в Его руке в День Воскресения, и небеса скручены Его десницей. Хвала Ему, и превыше Он того, что они придают Ему в соучастники!

И протрубят в трубу и поражены будут, как молнией, те, кто на небесах, и те, кто на земле, кроме тех, кого пожелает Аллах. Потом протрубят вторично, и вот — они стоя смотрят.

И засияет земля светом Господа ее, и положена будет Книга, и приведут пророков и исповедников, и решено будет между ними по истине, и не будут они обижены.

И полностью будет дано каждой душе, что она сделала. А Он лучше знает, что они совершили.

— Толпы 39:67–70

Учение о телесном воскресении с трудом усваивалось первыми мусульманами. Коран тратит массу времени, объясняя, что Бог способен вернуть к жизни мертвые кости. В Коране отражены, например, такие представления: «И сказали они: "Это ведь — только наша ближняя жизнь; умираем мы и живем; губит нас только Время". Нет у них об этом никакого знания, они ведь только предполагают!» (Коленопреклоненная 45:23). Приходилось бороться Корану и с фатализмом, распространенным между арабов, видевших человеческую бренность в сравнении с холодной неодолимой силой все сметающего времени. Далее, в той же самой суре Мухаммаду повелевается ответить: «Скажи: "Бог оживляет вас, потом умерщвляет, потом соберет вас ко Дню Воскресения, в котором нет сомнения. Однако большинство людей не ведает!"» (Коленопреклоненная 45:26).

Проповедуя воскресение фаталистически настроенным арабам, Коран не забывает объяснить логику Суда. Например, в вышеприведенном отрывке все неверующие, прежде чем попасть в ад, вынуждены признать, что они отвергали ясную весть пророков. Далее, Божественная справедливость описывается в категориях, легко понятных для большинства людей: хороший труд на земле означает хорошую плату на небе. Образы из области экономики можно найти и в других описаниях Судного Дня. Считается, например, что человеческие поступки будут взвешены на огромных весах. Коран несколько раз упоминает эти весы, и они — одна из популярных тем в собраниях хадисов. Вот пассаж, где один богослов объясняет, что всю грешную жизнь может перевесить одно исповедание веры в минуту смерти:

Обычно считается, что свитки, на которых записываются поступки, будут взвешены на весах со стрелкой и двумя чашами. Все будут взирать, как беспристрастно и отвергая отговорки это осуществится. Когда людей спросят об их делах, они сознаются в них и будут свидетельствовать о них своими членами. В пользу этого говорит и предание, что человека отведут к весам; затем будут сняты 99 печатей, открывающих 99 свитков о его долгах, столь длинных, насколько может охватить око. Затем покажут одну единственную запись в его пользу, содержащую две фразы исповедания веры [«Нет бога, кроме Бога, и Мухаммад — пророк Бога»]. И свитки будут на одной чаше, а эта запись на другой, и запись перевесит.[12]

Есть популярные рассказы, развивающие коранические образы Судного Дня. В некоторых из них идея прямого пути («сират») развивается в представление о мосте, под которым — ад. Вот, например, как об этом рассказывает один суахильский автор:

Как добрые души находят дорогу в обетованный Сад? Им приходится пройти через Сират, таинственный мост над пропастью — кипящим жерлом адского пламени и черного как смоль дыма. На другой же стороне — лишь истинно верующие слабо видят это с другого края — берег блаженства и спасения, холмы счастья. Расстояние же — в 3000 лет. Некоторые выдающиеся ученые пишут, что эта бездна — пасть гигантского змея Гашьи, в утробе которого Бог поместил огни ада, чтобы защитить множество нежных своих ангелов от зловония. Когда этот змей дышит, знойные ветры дуют в Аравии. У этого чудовища от одной губы до другой протянут волосок. Этот волосок и есть Сират, мост через бездну адского пламени. У людей, грехи которых тяжки, уходит 50 000 лет на то, чтобы пересечь его. К тому времени, как они переправятся, они будут черны от ожогов языков пламени, высоких, как горы, посланных, чтобы мучить и очищать их. Людские души, отдавшие все имущество бедным, будет ждать белый конь или верблюд, с именем владельца на челе. Бог сотворил этих сияющих животных из денег, которые добрые души давали при жизни бедным вдовам и сиротам. Мудрец, никогда не грешивший, но непрестанно молившийся, найдет большую белую птицу, которая перенесет его на спине за время, которое требуется, чтобы подоить корову. Кто прибудет на другой берег, окажется в безопасности. [13]

Среди других коранических образов, описывающих страшный день, — книга, в которую записаны все дела. Каждому человеку велят прочесть его книгу. Так он увидит, что ему воздают только за его собственные поступки (17:14–15). Другой частый образ: против человека свидетельствуют его же собственные члены. Бог не зависит от того, как сам человек постфактум объяснит свои поступки, — Он может спросить руки человека, что они делали (41:19–22)! Но из образов, демонстрирующих высшее право Бога на Суд, важнее всего, видимо, образ первичного Завета: когда Бог прежде начала времени собрал все души, и они свидетельствовали, что Он есть Бог. Это описание согласуется с мусульманской верой в то, что всякая тварь, включая людей, по изначальному расположению, покорна Божьей воле, но неверующие используют свою свободу выбора, чтобы оставить ясный путь Божий.

И вот, Господь твой извлек из сынов Адама, из спин их, их потомство и заставил их свидетельствовать о самих себе: «Разве не Господь ваш Я?» Они сказали: «Да, мы свидетельствуем…» Чтобы вы не сказали в День Воскресения: «Мы были небрежны к этому».

— Преграды 7:172

За всеми этими образами просматривается общая богословская концепция.

1. Бог вправе судить людей за их поступки. Он не просто их Творец — они свидетельствовали об этом еще до начала времени, поэтому отрицать Бога — значит отрицать собственную природу.

2. Суд Божий справедлив. Богу ведомы все дела человека. Хоть ум человека мог бы попытаться отрицать содеянное — Бог в силах заставить сами члены человека свидетельствовать о совершенных делах.

3. Грехи — это бремя, тянущее человека вниз и в этом мире, и в будущем. Если грехи особенно тяжки, они могут перевесить чашу весов и обречь человека на вечные муки. Они могут заставить его споткнуться, когда он будет переходить Сират, простертый над адом.

4. За праведную жизнь мусульманин получит награду. Сам Мухаммад может заступиться за свой народ. Да и простое исповедание веры может перевесить множество грехов.

Конечно, описания Суда и адского огня ужасают. Неудивительно, что некоторых мусульманских проповедников беспокоило, что люди излишне поглощены приобретением заслуг, а важнейшие моменты остаются в стороне. Например, известная женщина–мистик Рабиа аль–Адавия (ум. 801), по преданиям, ходила по улицам Багдада с кувшином воды в одной руке и факелом в другой. Она говорила, что хочет потушить адское пламя и поджечь небеса, чтобы ни один мусульманин не творил добрые дела из страха или корысти, но только из любви к Богу.

Вообще говоря, мусульманский взгляд на смерть отражает мусульманский взгляд на жизнь. Поскольку жизнь на этой земле — вещь в целом хорошая, смерть близкого человека часто воспринимают как трагедию. Заметим, что, подобно тому, как мусульмане верят в невидимый мир ангелов и бесов, они проводят грань между видимыми поступками и намерениями. Праведник, делающий добро из любви к Богу, получит небесную награду. Аналогично, мусульманин надеется умереть во время какого–то особого акта служения Богу, будь то борьба со злом, паломничество в Мекку или просто исповедание веры. Бог знает, кто истинно верующий, а кто лицемер. И судить Он будет именно на этом основании.

В конце времен раздастся трубный глас — все человечество восстанет на мертвых и предстанет на Суд. Тела и души воссоединятся, и каждого будут судить только по его собственным делам, хотя Мухаммад может отчасти заступиться за общину. Одни люди попадут в рай, а другие — в ад, которые таят в себе соответственно невообразимое блаженство и невероятные ужасы.

Парадоксальным образом эти последние события часто описываются как возвращение домой. Время словно изогнулось в большой лук, два конца которюго, Творение и Судный День, сошлись почти в одной точке. Когда у мусульман умирает кто–то близкий, они часто говорят: «Все мы — от Бога, и к Богу вернемся». Исток этих слов — в самом Коране. Коран содержит слова, которые желает услышать каждый верующий:

О ты, душа успокоившаяся!

Вернись к твоему Господу довольной и снискавшей довольство!

Войди с Моими рабами!

Войди в Мой рай!

— Заря 89:27–30

Глава IV ХРИСТИАНСТВО

Почему и как люди умирают

Иисус учил, что жизнь с Богом предполагает настолько радикальную перемену, что обычным человеческим отношениям просто не будет места. Поскольку это — перемена к лучшему, смерть, через которую Бог также меняет нашу жизнь, сознательно и прямо описывалась не как беда, а как возможность. Иисус говорил, что потерять свою жизнь — значит ее спасти (Мф 16:25; Мк 8:35; Лк 9:24; Ин 12:25). Это центральное христианское утверждение часто считают поэтическим, или парадоксальным. Между тем именно здесь стержень всего учения Иисуса.

Иисус, будучи глубоко убежден, что Бог хочет полностью нас изменить, использовал эсхатологический язык, т.е. понятия об окончательной трансформации — обетовании и угрозе Бога. Реконструировать его воззрения непросто, но нет сомнений, что он говорил именно о будущей трансформации.[1] В последнее время ряд ученых критикуют эсхатологическое истолкование учения Иисуса, но они остаются в меньшинстве. Вообще, время от времени западные богословы пытаются спроецировать на Иисуса собственное представление о статичности и неизменности мира, но это, видимо, совершенно неоправданно.[2]

Итак, «эсхатологический» Иисус — это пока консенсус. Гораздо сложнее вопрос о том, как Иисус представлял себе участь конкретных людей с приходом Царства Божьего. Воскресение, в его обычном понимании, обещает каждому жизнь при глобальном изменении Богом мира. В Евангелии, однако, мало прямых высказываний Иисуса о воскресении, и ученые оживленно спорят, было ли у него какое–то особенное учение на этот счет.

И все же, когда Иисус касается этого вопроса, его высказывания недвусмысленны. Описывается, как саддукеи, желая дискредитировать учение о воскресении,¹ задают Иисусу издевательский вопрос. Вопрос такой: согласно Торе, желательно, чтобы, если один брат умрет бездетным, другой брат женился бы на вдове; допустим, было семь братьев, которые поочередно умирали бездетными, — чьей женой будет женщина после воскресения (Мф 22:23–28; Мк 12:18–23; Лк 20:27–33)?

Ответ Иисуса прям и категоричен:

Этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божьей? Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея, как Бог при купине сказал ему: «Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова?» Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак вы весьма заблуждаетесь.

— Мк 12:24–27 (ср. Мф 22:29–32; Лк 20:34–38)

Иисус приводит здесь два аргумента: от Писания и от сравнения воскресших с ангелами. Первый из них, ссылка на природу Божью и оценку патриархов в раннем иудаизме, выглядит наиболее уместным. Если Бог связывает Себя с Авраамом, Исааком и Иаковом, в Его очах они должны быть живы. А ведь три упомянутых Иисусом патриарха — живые принципы самого иудаизма! Они — Израиль: избранный (в случае с Авраамом; Быт 15), спасенный (в случае с Исааком; Быт 22) и борющийся за свою идентичность (в случае с Иаковом; Быт 32). Хотя об этом прямо не сказано, предполагается, что слушатель свяжет текст Писания с его исполнением в нынешней действительности.[3] Скрытая логика аргумента от Писания заставляет второй аргумент казаться еще смелее.

Прямое сравнение воскресших с ангелами созвучно мысли, что в очах Божьих патриархи живы, — ведь ангелы обычно ассоциируются с престолом Божьим (Дан 7:9–14 и т.д.). Если патриархи живы пред Богом, их можно уподобить ангелам. Но речь в этом евангельском отрывке не просто о величии Божьем: Иисус учит, что человеческие отношения, особенно обычная основа человеческого общества и разделений среди людей (половая принадлежность), после воскресения полностью изменятся.[4]

Учение о радикальной перемене в момент смерти подчеркивает, что христиане уповают не на перевоплощения и не просто на бессмертие души. Смерть мыслится как граница: исчезает нынешний образ отношений и реальности.

Трансформация этого мира в Царство Божье включает в себя то, о чем Павел сказал: «Проходит образ мира сего» (1 Кор 7:31). Фатализма в словах Павла нет. Скорее, он использует оптимистическое учение Иисуса об эсхатологической трансформации мира. С этой точки зрения, смерть индивида и исчезновение нынешней формы мира указывают на то новое, что Бог сделает с каждым из нас.

Поэтому в христианстве по большому счету не важно, какой именно смертью умер человек. Запрещаются, как надменное вторжение в прерогативы Божьи, только самоубийство и убийство. В целом же любая смерть — возможность для воскресения, даже смерть на кресте.

Ответы, которые христианство дает на вопрос «Почему и как люди умирают?», идут вразрез с понятиями большинства людей. Например, смерть рассматривается не как наказание, а как возможность. Особенно необычно звучат для многих христианские утверждения о том, что случится после смерти. В Послании Павла к Филиппийцам сказано:

Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение. Если же жизнь во плоти доставляет плод моему делу, то не знаю, что избрать. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас

— Флп 1:21–24

Очень может быть, что Послание к Филиппийцам было написано уже после смерти Павла, но на основе воспоминаний его спутников о его зрелых взглядах. Система ценностей здесь видна совершенно ясно. Воздаяние, к которому устремляется христианин, — это не какие–то мирские блага, а духовное наследие. Цель жизни — обрести дух, познать жизнь, не ограниченную более плотью и собственным «Я». Смерть полагает конец ограниченному существованию и предлагает надежду на полную трансформацию в области духа.

В свете сказанного о роли духовной трансформации становится яснее христианское учение о грехе. Павел писал римлянам:

Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божьем; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти? Благодарю Бога (моего) Иисусом Христом, Господом нашим. Итак тот же самый я умом (моим) служу закону Божью, а плотью закону греха.

— Рим 7:14–25

Вот она, наша человеческая ограниченность, отражающаяся в неудачных попытках стать лучше. Причину таких неудач Павел видел не в обстоятельствах жизни того или иного конкретного человека, а в свойствах самого человеческого рода. Люди стремятся к добру, но в них возникает внутреннее сопротивление — и они терпят провал.

В конце концов, это учение стали называть учением о первородном грехе. Из–за него христиан часто обвиняют в излишне пессимистическом взгляде на человеческую природу. Но есть основания считать, что человеческая история лучше согласуется с учением о первородным грехе, чем с верой в прогресс. Уже Августин об этом говорил в «Граде Божьем».[5] Заметим, что в основе христианского представления о первородном грехе — не наблюдение за человеческим поведением, а эсхатологическое упование на грядущую трансформацию. Обещание благодати приводит к мысли: точно так же, как образ мира сего проходит, так наступит конец нынешней греховной ограниченности человека.

Что происходит после смерти

Классическое обсуждение Павлом воскресения мы находим в 15–й главе Первого Послания к Коринфянам. Поводом к нему, возможно, послужило неверие части коринфян в воскресение: «Как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых?» (1 Кор 15:12).[6] Павлов ответ скептикам строится в первую очередь на целостности апостольского учения. Собственно, и начинает Павел разговор с перечня (самого раннего из имеющихся в нашем распоряжении) преданий о воскресении Иисуса (1 Кор 15:1–11). Из этого перечня понятно, почему евангельские рассказы о явлениях Воскресшего содержат столько расхождений: Павел упоминает об отдельных явлениях Христа — Кифе, потом Двенадцати, потом более нежели пятистам «братьев» (ср. Мф 28:10!), потом Иакову, потом «всем апостолам», потом самому Павлу (ст. 5–8). Величина перечня усиливает первый аргумент Павла: «Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор 15:13–14).

Далее Павел продолжает свои рассуждения (1 Кор 15:15–19), но суть по–прежнему проста: вера в воскресение Христово логически требует веры в воскресение вообще. Это может показаться несколько умозрительным доводом, но вспомним: Павел рассматривает момент пробуждения веры в Иисуса как момент принятия Духа Божьего.

Но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, Который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы — сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва, Отче!»

— Гал 4:4–6

Дух в крещении — это живой Дух Сына Божьего. Поэтому о Воскресении Христовом говорит основополагающий христианский опыт веры. Христиане получают Дух Христа, — а значит, он восстал из мертвых! Кроме того, проповедь Иисуса — это в значительной мере весть о Его Воскресении. Те, кто отрицают воскресение в целом, по сути, объявляют тщетной и апостольскую проповедь, и веру.

Этот акцент Павла на истинности апостольской проповеди перекликается с убеждением Иисуса, что о воскресении говорит Писание (Бог — Бог живых, а не мертвых). Имплицитно Павел наделяет апостольскую проповедь тем же авторитетом, что Иисус — израильское Писание. Отметим, что Павел изображает Иисуса как первенца из умерших. Если сам Иисус сравнивал воскресших с ангелами, Павел сравнивает их с Иисусом. Воскресение Иисуса дает основание надеяться на воскресение мертвых вообще (1 Кор 15:20–28).

Далее, продолжает аргументировать Павел, эта надежда позволяет коринфянам креститься для мертвых (1 Кор 15:29).[7] Смысл этой практики был такой: когда мертвые воскреснут, некрещеным при жизни будет польза от крещения, совершенного от их лица. Затем Павел ссылается на собственное мужество как образец надежды: с какой бы стати христиане подвергались таким опасностям, если нет воскресения (1 Кор 15:30–32)?

Как видим, речь не только о надежде, основанной на принятии Духа и обетовании Писания (будь то в форме израильских Писаний или апостольского учения). Встает вопрос о том, что будет после смерти с людьми, как мы их знаем сейчас. (Ответ на него, в свою очередь, влияет на наше нынешнее восприятие этих людей и общение с ними.) Рассуждения Павла не ограничиваются апелляцией к духовной целостности апостольской проповеди. Ему важно сформулировать антропологию воскресения.

Именно занимаясь этим в 1 Кор 15, Павел разрабатывает христианскую метафизику. При этом он уподобляет воскресших людей не ангелам (как делал сам Иисус), но воскресшему Иисусу. Для Павла это абсолютно нормально, поскольку Иисус проповедуется как Воскресший и в опыте крещения познается как живой источник Духа Божия[8]. Иисус Воскресший — отправная точка Павловых представлений о воскресении. Поскольку средоточие здесь — конкретный человек, воскресение Павел анализирует гораздо систематичнее, чем Иисус.

В I томе Pilgrim Library of World Religions мы уже затрагивали вопрос о 1 Кор.

Когда Павел думает о личности, он представляет тело, состоящее из плоти. В его определении плоть — это физическая субстанция, которая у разных тварей (например, людей, животных, птиц, рыб) разная (1 Кор 15:35–39). Однако люди — тело не только физическое, но и (выражение Павла) «тело душевное» (т.е. тело с душой; 1 Кор 15:44). (К сожалению, это выражение часто переводят неверно, теряя связь с существительным «душа» («псюхэ»).)[9] Другими словами, люди как тела — не просто куски плоти: они обладают самосознанием. Именно это самосознание делает их «телом душевным».

Однако мы не только физическое тело и душевное тело. Павел говорит, что мы еще и «тело духовное» (1 Кор 15:44), или можем им стать. То есть, как мы уже видели из 1 Кор 2, мы можем сообщаться мыслями и чувствами не только друг с другом, но и с Богом. Поэтому Иисус — последний Адам, «дух животворящий» (1 Кор 15:45), как первый Адам был «живым существом», или «душой». (По–гречески оба последних слова передаются словом «псюхэ».) Иисус — основа, на которой мы можем реализоваться как дети Божьи, братья и сестры Христа, узнать силу воскресения.

Метафизика христологии и духовности одинакова: устанавливается связь Христа с тварью, а верующих — с Богом. Ведь в обоих случаях принцип — эсхатологическая трансформация человеческой природы с помощью духа. «Плоть» и «душа» оказываются не самоцелью, а полустанками на пути к «Духу».

Как грех говорит о необходимости человеческой трансформации в сфере этики, так физическая смерть говорит о необходимости человеческой трансформации в сфере способа существования. Когда Павел описывает эту экзистенциальную трансформацию, его мышление становится глубоко метафизическим:

Но скажет кто–нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое. Но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Не всякая плоть такая же плоть; но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. Есть тела небесные и тела земные: но иная слава небесных, иная земных. Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе. Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное.

— 1 Кор 15:35–44

Во всей христианской литературе трудно найти более точное описание воскресения. Неудивительно, что Павловы слова заняли прочное место в заупокойных службах. Их особенный гений состоит в идее, что воскресение включает новый творческий акт Бога, «новое творение» (ср. 2 Кор 5:17; Гал 6:15). Новое творение — это не просто событие, начинающееся со смерти. Постепенная трансформация соединяет сферу этики со сферой метафизики. В нравственном и экзистенциальном плане, упование на воскресение связано с новой, осуществленной, человеческой природой.

Воскресение, а не перевоплощение

Ориген (ок. 185, Александрия — ок. 254 г.) был не понаслышке знаком с тем, что может ждать верующего в римском мире. Отца его казнили во время гонений при Септимии Севере (202 г.). И все же он стал христианином, даже применил к себе евангельский, обращенный к апостолам, призыв к нестяжательству (Евсевий Памфил «Церковная история» 6.3; Евсевий также говорит об этом как о своего рода «философской жизни»). Он был образованным человеком, и его избрали, вослед знаменитым Пантену и Клименту, в наставники катехетической школы в Александрии. Впоследствии у Оригена вышел серьезный конфликт с александрийским епископом Димитрием, и он поселился в Кесарии (Палестина). Об Оригене много спорили и после его смерти, во многом потому, что он глубже большинства мыслителей продумал вопрос о Духе и плоти.

Рассматривая воскресение, Ориген показывает себя блестящим экзегетом и глубоким богословом. Он четко понимает, что в концепции 1 Кор 15 воскресение из мертвых — телесное. И Ориген логически обосновывает тезисы Павла: «Если верно, что нам должно пользоваться телами, и умершие тела, как проповедует церковное учение, воскреснут (ибо воскресает в собственном смысле, говорят, только то, что умерло), то, без сомнения, эти тела воскреснут для того, чтобы мы снова облеклись в них через воскресение» (Ориген «О началах» 2.10.1).

Вместе с тем для Оригена важны слова Павла: «Плоть и кровь не могут наследовать Царства Божия» (1 Кор 15:50). Должен произойти радикальный переход от плоти к духу, ибо Бог создает тело, способное обитать на небесах («О началах» 2.10.3).

Здесь Ориген вступает в полемику с некоторыми другими христианами:

Теперь мы обращаем речь к некоторым из наших, которые или по скудости ума, или вследствие недостатка в толковании Писания утверждают самое грубое и низменное понятие о воскресении тела. Мы спрашиваем их, как понимают они то, что тело должно быть изменено благодатью воскресения и будет «духовным», как понимают они, что тело, сеемое «в немощи», восстанет «в силе», и каким образом сеемое «в уничижении», может восстать «в славе», и сеемое «в тлении» каким образом может прейти в состоянии «нетления»? Конечно, если они верят Апостолу, что тело, воскресши в славе, силе и нетлении, делается духовным, то, кажется, уже нелепо и противно мысли апостола говорить, что это тело снова будет подвержено страстям плоти и крови.

— «О началах» 2.10.3

Подчеркнутое отрицание Оригеном грубо физического понимания воскресения особенно интересно по двум причинам.

Во–первых, его уверенность свидетельствует о силе его убежденности в «грубости и низменности» таких, похоже, распространенных среди александрийских христиан взглядов: дело не в том, что последние неправдоподобны, — они недостойны Надежды. Ориген следует анализу Павла и настаивает, что воскресшее тело находится в преемственности с физическим, но отличается от него субстанцией.

Наши тела, как зерно, падают в землю. Но в них вложена сила, та сила, которая содержит телесную субстанцию; эта именно сила, которая всегда сохраняется в телесной субстанции, по слову Божьему, воздвигнет из земли, обновит и восстановит тела, хотя они умерли, разрушились и распались, восстановит, подобно тому, как сила, присущая пшеничному зерну, после разложения и смерти его, обновляет и восстанавливает зерно в теле стебля и колоса, и, таким образом, тем, кто заслужит получить наследие Царства Небесного, эта сила, обновляющая тело, о какой мы сказали выше, из земного и душевного тела, по повелению Божьему, восстановит тело духовное, способное обитать на небесах.

— «О началах» 2.10.3

Оригеном здесь движет желание описать, что именно в человеческой природе окажется совместимо с Божественным. О восстановлении прежнего тела и речи быть не может. Ориген подчеркивает, что должна измениться субстанция.

Во–вторых, в рассуждениях Оригена ключевую роль играет контраст («душевное»/«духовное», «уничижение»/«слава», «тление»/«нетление»). Говоря о разрешении этих противоречий, он применяет Павловы образы к человеческой ситуации. В каждом противоречии осуществляется переход от первого члена пары ко второму.

У Оригена воскресение неизбежно предполагает радикальное изменение. Отметим, что, при всей блистательности этого истолкования Павла, представление о коренной перемене возводится здесь над прочими соображениями апостола. Хотя самому Павлу это было не чуждо (экзегеза в Гал 4:21–31!), Ориген превращает данный подход в фундаментальный принцип глобальной духовной революции. По его мнению, лишь так мы не умалим обетование о воскресении.

Изменение — радикальное, но преемственность, как ясно видно из Оригена, существует. В позитивном смысле: мы носим тело, как одежду. В негативном смысле: грехи тела из плоти, возможно, отразятся на теле воскресшем:

Как святые через воскресение получат свои тела, в которых они свято и чисто жили в обителях этой жизни, светлыми и прославленными, так, может быть, и все нечестивые, в этой жизни возлюбившие тьму заблуждений и ночь неведения, после воскресения будут облечены в темные и черные тела, дабы тот мрак невежества, который в этом мире владел внутренними их мыслями, в будущем мире проявлялся и во внешней одежде тела.

— «О началах» 2.10.8

Хотя Ориген сознательно вступает здесь в область догадок, он совершенно отвергает мысль, что воскресает плоть, — даже если библейские обетования говорят, казалось бы, о земных радостях:

Некоторые, отвергая всякий труд уразумения Писания, следуя только как бы поверхности буквы закона, угождая больше своему удовольствию и похоти и будучи учениками одной только буквы, думают, что обетования, как нужно ожидать, будут состоять в телесном наслаждении и роскоши; и потому–то, главным образом, не следуя учению Апостола Павла о воскресении «духовного тела», после воскресения они желают таких тел, которые никогда не были бы лишены способности есть, пить и делать все, что свойственно плоти и крови.

— «О началах» 2.11.2

Для отвержения такого милленаристского подхода у него есть и экзегетические, и богословские причины. Что касается причин экзегетических, то, как мы уже видели, он ссылается на апостольский авторитет Павла. Сквозь эту призму он рассматривает и другие библейские тексты («О началах» 2.11.3). Что касается причин богословских, то он привлекает следующее соображение. По его словам, самое большое наше желание — «познать смысл того, что, как мы видим, сотворено Богом. И как глаз по природе ищет света и зрения… так и наш ум имеет естественное и природное стремление постигнуть истину о Боге и познать причины вещей». По самому своему внутреннему складу мы жаждем узреть Бога («О началах» 2.11.4).

Богословская система Оригена довольно сложна. Он учит, в частности, что святые после смерти, прежде чем войти в Царство Небесное, должны многому научиться:

Я думаю, что святые, вышедши из этой жизни, будут пребывать в некотором месте, находящемся на земле, том месте, которое божественное Писание называет «раем»; это место будет как бы некоторым местом учения, так сказать, аудиторией, или школой душ, где души будут научаться о всем том, что они видели на земле, а также будут получать некоторые указания о последующем и будущем, подобно тому, как, находясь в этой жизни, они воспринимали отчасти некоторые откровения о будущем, хотя бы «через зеркало» и в форме загадок, — о том будущем, которое с полной ясностью открывается в своем месте и в свое время. Кто чист сердцем и непорочен умом и имеет более или менее развитой ум, тот, сравнительно быстро подвигаясь вперед, скоро дойдет до воздушного места[10] и, так сказать, через «обители» различных мест достигнет Царства Небесного. Что касается обителей, то греки, как известно, назвали их сферами, т.е. шарами, а божественное Писание называет их небесами.

— «О началах» 2.11.6

Из приведенного отрывка хорошо видна сложность Оригеновой концепции. Кое–что, впрочем, просто и ясно.

1. Сквозь все обсуждение красной линией проходит тема видения Бога.

2. В Оригеновом богословствовании эсхатологию вытесняет акцент на трансцендентном. Единственное подлинно значимое время — это время до собственной смерти, которое и определяет, попадет ли человек в рай. «Небеса» как космографическое место теперь занимает то центральное положение, которое (в учении Иисуса) занимало эсхатологическое Царство Божье. И здесь также можно видеть утончение метафизики Павла.

Рассмотрим теперь взгляды Августина (354–430 гг.). В отличие от Оригена, он до своего обращения в христианство был манихеем. Название свое манихейство получило от имени своего основателя, Мани (III в.). Манихейство учило о борьбе за творение двух вечных начал — света и тьмы.[11] Подобно гностицизму, которое на него повлияло, манихейство отрицало плоть. Став христианином, Августин манихейскую философию отверг. В своих трудах он настаивал на воскресении плоти, подчеркивая тем самым благодать бытия. Здесь он отчасти шел по стопам Иринея Лионского (II в.), великого милленаристского мыслителя.[12]

Августин привлекает, до определенной степени, в союзники Платона. Вослед Платону, он возражает манихеям, что Бог — субстанция не материальная, а трансцендентная. («Исповедь» 5.10.20). Впрочем, в плане антропологии, Августин, вопреки платоникам, отрицает возможность провести разграничение между душой и плотью («Град Божий» 22.12). Только воплощенное человечество есть подлинное человечество, и Бог во Христе воскрешает тех, кто были от Града Божия. Более того, Августин отвергает учение Порфирия и Оригена о роли циклов творения в схеме спасения. По его мнению, силу воскресения в нынешнем мире подтверждают чудеса, сотворенные Христом и его мучениками. Пример того — исцеления, связанные с мощами св. Стефана, недавно перенесенными в Гиппон («Град Божий» 22.8).

Бог присутствует на земле уже сейчас, в силе Католической Церкви. И нынешняя христианская эпоха (Christiana tempora) соответствует тысячелетию, обещанному в 20–й главе Откровения Иоанна Богослова («Град Божий» 20.9). Эта новая эпоха, начало которой положило явление Иисуса во плоти, ожидает окончательного (во плоти!) перехода в Град Божий. Показательно, что отрывок (Мф 22:30/Мк 12:25/Лк 20:36), который для Оригена служил одной из точек опоры, Августину приходится перетолковывать:

Равны ангелам они будут бессмертием и блаженством, а не плотью и даже не воскресением, в котором ангелы не нуждаются, ибо не могут умереть. Так Господь сказал, что в воскресении не будет брака, а не что в нем не будет женщин.

— «Град Божий» 22.18

Вообще–то экзегеза Августина менее ухищренная, чем у Оригена, но данное толкование немного притянуто за уши. Впрочем, латинский текст Апостольского символа веры обещает именно «воскрешение плоти». Августин следует этому тексту и делает из него естественные выводы, так что полного согласия с Оригеном ждать от него и не приходится.

Перед нами двойной парадокс. Во–первых, толкование Оригена, любителя изысканных аллегорий, здесь гораздо проще и понятнее, чем у блестящего проповедника Августина. Во–вторых, когда Августин углубляется в вопрос о судьбе зародышей в воскресении, он начинает подозрительно походить на саддукеев, с которыми, согласно синоптикам, спорил Иисус.

Конечно, Августин не хуже Оригена знает, что Павел учил о «духовном теле». Он даже подозревает, что «все написанное об этом опрометчиво». И все же он очень хочет усилить роль плоти:

Духовная плоть будет подчинена духу, но это будет именно плоть, а не дух. Подобно тому, как плотский дух был подчинен плоти, но оставался духом, а не плотью.

— «Град Божий» 22.21

Такова убежденность Августина в высокой роли плоти.

Заключение

Не только в Новом Завете, но и в последующие века христианство предстает как религия возрождения. Человеческая природа не просто ценна для Бога — она ценна как созданная по образу Божьему, она поистине драгоценна — на ее основе люди могут войти в Царство Божье и теперь, и в эсхатологическом будущем.

Как именно произойдет конечное преображение — об этом спорят. Возродившихся людей можно уподобить ангелам (Иисус), воскресшему Иисусу (Павел), духовным телам (Ориген), одухотворенной плоти (Августин). Но через все богословские представления красной линией проходит одно убеждение: свершится это преображение через Иисуса Христа.

Глава V ИНДУИЗМ

Неизбежность смерти — несомненно, одна из основных причин жизнеспособности религии. Мало кому нравится думать, что эта короткая жизнь — все, что есть, что после смерти нашего «Я» или «души» не будет. Религии предлагают альтернативу такому нигилизму — учение о «жизни за гробом». Они также учат о связи этих двух жизней, способствуя разработке обрядовых, нравственных и этических систем. Считается, что в будущем люди, следовавшие этим кодексам поведения и веры, будут вознаграждены, а люди, им не следовавшие, наказаны. В большинстве религий характер жизни в посмертии определяется жизнью в мире сем. Индийские религии (индуизм, буддизм, джайнизм и другие) на протяжении тысячелетий считали эту связь само собой разумеющейся. Уже на самом раннем периоде индийской истории ведические мыслители, философы и исполнители обрядов были убеждены: религиозный акт жертвоприношения влияет и на эту жизнь, и на посмертную. К середине I тысячелетия до н.э. учение о взаимосвязи ритуальных действий («карма») и их «плодов» распространили на все вицы действий. Все, что мы сделали в этой жизни — хорошего или плохого, приятного или неприятного, — отразится на нашем будущем. Эту теорию нравственной причинно–следственной цепочки иногда называют «законом кармы». Она постулирует будущее существование не только на небесах или в аду, но и в том или ином перевоплощении в этом мире. Каким будет следующее воплощение — зависит от прошлой кармы.

С тех пор индуизм во всех своих видах признает существование перевоплощений, обуславливаемых накопленной человеком кармой. Смерть — не конец; рождение, жизнь, смерть и перевоплощение — стадии бесконечного цикла существования, называемого сансарой.

Получается, что для индуизма проблема не столько в самой смерти, сколько в беспрестанных, нескончаемых и потенциально вечных перевоплощениях. Индусы не меньше прочих боятся смерти, и их волнует, что после смерти с ними случится. Индуизм, убежденный в существовании перевоплощений, предлагает пути улучшить условия, которые ждут человека в будущем. В конечном счете, однако, он предлагает альтернативу бесконечному циклу перевоплощений: преодоление сансары, выход в состояние «освобождения» от сансары, вечное и ненарушаемое состояние спасения, не только побеждающее смерть, но и освобождающее от перевоплощений. Для этого есть разные способы.

Почему и как люди умирают (Хорошая смерть, самоубийство)

Строго говоря, индусские тексты уделяют относительно мало внимания вопросу о том, откуда взялась смерть. Считается, что смерть, подобно злу, — прискорбный, но необходимый элемент мироздания, состоящего из «пар противоположностей» (добро и зло, жизнь и смерть, верх и низ и т.д.).[1] Индуизм не терзается проблемой, почему люди умирают. Его больше волнует, как нужно жить, чтобы следующее перевоплощение было благоприятным или даже чтобы избежать его вообще.

В индуизме, однако, есть мифы, рассказывающие о появлении в мире смерти (часто отождествляемой со злом). Они часто предполагают, что люди изначально были бессмертны, т.е. богоподобны. В отличие от основных западных религий, смерть почти всегда мыслится не как кара за «первородный грех». Во многих мифах происхождение смерти — практическая или метафизическая необходимость, либо побуждение людей к праведной жизни.

Рассмотрим текст, где об этом говорится в довольно утилитарном духе. Если бы все жили вечно, земля оказалась бы перенаселена и обременена жителями. Смерть появляется, чтобы облегчить ее ношу.

Раньше, в Золотом Веке, когда не было ни страха, ни опасности, вечный и первый бог (Адидева) действовал как Яма (бог смерти), и в это время никто не умирал, но люди продолжали рождаться. Все существа умножились, появились миллионы птиц и коров, и лошадей, и диких зверей, и людей. Переполнило Землю это опасное множество, и она пошла искать заступничества у Вишну. Он сказал: «Не беспокойся. Я сделаю так, чтобы тебе было легче».[2]

Получается, что возникновение смерти увеличивает масштабы безжизненного пространства. Логика проста: живи все вечно — на земле для всех места не хватит. Соответственно, смерть — практическая необходимость для поддержания жизни.

В другом мифе время (в форме «года»; также отождествляется с Праджапати, «владыкой потомства» и творцом) называется смертью. Его боятся даже боги. Но когда Праджапати сообщает богам средство обрести бессмертие, бог смерти (Мритью, «Смерть») беспокоится, что, если и все люди станут бессмертными, ему ничего не достанется.

Год есть смерть, ибо уничтожает, с помощью ночи и дня, жизнь смертных, и они умирают. Сами боги боятся этого (бога) Праджапати, (который есть) год и смерть… Страшатся они, что и их жизням он положит конец. Они совершали жертвоприношения, но бессмертия не достигли. Они не прекратили усилий, и Праджапати научил их правильному ритуалу, чтобы они стали бессмертными. И сказал Смерть богам: «Но ведь так и люди станут бессмертными, какова же будет моя часть?» Боги ответили, что тело бессмертным не будет. Оно–то и достанется смерти, а остальная часть человека, достигшего бессмертия через познание или ритуальные действия, будет бессмертна.[3]

Здесь бессмертными становятся люди, обретшие мистическое познание или в совершенстве овладевшие жертвенным ритуалом. Тело, однако, непременно достается Смерти. Душа ее избежать может, телу это не под силу. Далее, судя по мифу, смерть создает и поддерживает необходимое различие между бессмертными богами и смертными людьми. Люди могут, через собственные усилия, стать богоподобными. Но через смерть тела им все равно придется пройти.

В другом мифе смерть стимулирует людей быть религиозными. Брахма (Бог–творец), велит Рудре (известном также как Шива) произвести твари. Рудра хорошо справляется с поручением, создавая «великих аскетов», праведных и мощных духом, способных своими усилиями достичь бессмертия.

Увидев их, Брахма попросил Шиву сотворить лучше существ, подверженных смерти. Ибо, сказал Брахма, «существа, свободные от смерти», не будут творить дела или священные ритуалы.[4]

Здесь смерть подталкивает человека к добродетели. Перед лицом неизбежной смерти люди будут вести добродетельный и религиозный образ жизни.

Впрочем, индуизм чаще всего не пытается объяснить, почему люди умирают, а просто принимает это как факт. «Рожденный неизбежно должен умереть», — констатирует один текст. «Поэтому не следует ни радоваться рождению, ни оплакивать смерть. Человек приходит из неизвестного и уходит в неизвестное, так что для мудреца рождение и смерть равны».[5] Такое хладнокровное отношение к смерти считается образцовым, его надо вырабатывать в течение жизни, и именно с ним подобает умирать.

В определении того, «хорошей» ли смертью умер человек, большую роль играет его последняя мысль. (Такая же теория есть у тибетских буддистов.) Последняя мысль влияет на по–смертие. «О каком бы состоянии бытия ни помнил человек, оставляя свое тело, этого состояния он и достигнет непременно». Например, если в последний жизненный миг мысли сосредоточены на Боге, в посмертии человек попадет к Богу. «Поэтому ты должен всегда думать обо мне… сосредоточив на мне свой ум и интеллект, ты достигнешь меня, без сомнения».[6] Опять–таки, последние мысли человека могут быть полностью сосредоточены на Боге только в том случае, если он будет в течение жизни к этому готовиться.

Особняком стоит редкая индусская практика, которую можно было бы назвать религиозным самоубийством. Согласно некоторым текстам, человек, отвергший мир, как бы уже «умерший для мира», может добровольно расстаться со своим физическим телом, чтобы обрести спасение. Есть и другой вариант религиозного самоубийства, довольно бесславный, — обычай «сати», когда овдовевшая женщина сжигает себя на костре.[7] Нужно иметь в виду, что другие индусские тексты против таких вещей предостерегают. «Не следует, уступая своему желанию, кончать с жизнью, пока она не достигла полной меры, ибо так небесного мира не достигнешь» (Шатапатха Брахмана 10.2.6.7).

Рассмотрим текст, где противопоставляются смерти праведника (ему помогают совершенные при жизни добрые дела) и нечестивца. Смерть праведника, в отличие от смерти нечестивца, легка и проходит с минимальными страданиями:

Если человек обыкновенно бывал щедр, давал воду, пищу твердую и жидкую, все отданное им укрепит его в миг страданий. Кто отдавал пищу с умом, очищенным верой, теперь удовлетворяется и без всякой пищи. И если человек никогда не лгал, не портил другим жизнь, был верным богам, смерть его будет легка. Люди, которые всегда с радостью чтили богов и браминов, никогда не завидовали другим, говорили честно, были щедры и скромны, — смерть их будет счастливой. Тот, кто, из похоти, безрассудства или ненависти, никогда не оставлял дхармы (праведности, или долга), поступал согласно веленному, и кроток, — смерть его будет легкой. Но люди, которые не давали воды и пищи, будут терзаемы, когда найдет на них смерть, жаждой и голодом. Люди, отдававшие деньги, преодолеют холод. Люди, отдававшие сандаловую масть, преодолеют жару. Люди, никогда не мучившие других, преодолеют болезненное страдание, разрушающее дыхание жизни. Люди, способствовавшие обману и невежеству, найдут великий страх, а худшие подвергнутся ужасным мучениям. Лжесвидетель, лжец, лжеучитель, — все они умрут в бреду, как и все, бранящие Веды.[8]

Процесс умирания как таковой анализируется во многих индусских текстах. Обычно предполагается, что основные составляющие человеческого тела соотносятся с основными элементами природы и после смерти вернутся, откуда пришли: пепел — в пепел, прах — в прах. Человеческое тело — это своего рода микрокосм. Во время смерти оно возвращается в макрокосм. В нижеследующем отрывке ученик спрашивает учителя, что же переживает смерть, коль скоро тело и его части растворяются во вселенной.

«Яджнявалкья, — снова заговорил Артабхага, — скажи, что случается с человеком после смерти, когда его речь уходит в огонь, дыхание — в ветер, зрение — в солнце, ум — в луну, слух — в пространство, физическое тело — в землю, "Я" — в эфир, волосы на теле — в растения, волосы на голове — в деревья, а его кровь и семя — в воду?»[9]

— Брихадараньяка Упанишада 3.2.13

Другие тексты отвечают на этот вопрос, постулируя существование тонкого тела — «дживы». Она–то и переживает смерть. Приведем отрывок, где «джива» (здесь — в «форме человека размером с палец») переживает растворение тела при смерти:

Земля, воздух, небо, огонь и вода — вот семя тела всех, у кого есть тела. Тело, составленное из этих пяти стихий, искусственно, бренно и вернется в прах. Джива имеет форму человека размером с палец. Это тонкое тело надевается, чтобы испытать (плоды кармы); его не обращает в прах даже адское пекло. Его не уничтожает ни вода, ни оружие, мечи или палки, ни острые шипы, ни раскаленные железо и камень… ни падение с большой высоты. Оно не горит и не ломается.[10]

В индуизме нет единой стандартной концепции относительно того, что происходит с этой душой после смерти. Большинство направлений индуизма принимают теорию кармы и перерождений, считая, что будущая участь зависит от поступков в этой и предыдущих жизнях. С этой точки зрения, человек заслуживает той жизни, которую получает. Впрочем, многие индусы верят, что человеку, в его посмертной судьбе, можно помочь. Важную роль здесь играют, например, похоронные ритуалы. В идеале они исполняются старшим сыном под контролем жрецов. Они начинаются с кремации, череп при этом раскалывается, освобождая душу. Потом еще в течение года, через определенные промежутки времени, совершаются ритуалы, связанные с приношением риса, пищи и даров. Они должны помочь духу («прета») стать предком («питр»). «После смерти умерший не сразу и не без хлопот присоединяется к числу почитаемых предков, — замечает один ученый. — Чтобы возвысить покойного до статуса предка, нужны определенные церемонии».[11]

Таким образом, похоронные ритуалы понимаются как своего рода последнее жертвоприношение богам (где приношение — тело) и как перерождение/переход умершего в новую жизнь (как предка). Ритуалы также предназначены облегчить страдания и тяготы покойного, укрепить развоплощенный дух.

Когда тело его сжигают, он испытывает страшный жар; когда его бьют, он также страдает; когда его режут, он переживает сильные муки. Когда тело человека слишком долго остается мокрым, он горько страдает даже, если, по плодам своей кармы, он ушел в другое тело. Но если его родственники предложили (в похоронном ритуале) какую–либо воду или кунжутные семена, или рис, он питается ими на своем пути. Когда родственники натирают его (мертвое) тело маслом и массируют его члены, это укрепляет человека… Умерший, который не (стал привидением) и не слишком беспокоил их во время сна, укрепляется от них, когда они приносят ему дары (в форме приношений его отошедшей душе).[12]

Что касается дальнейшей судьбы человека, то он может возродиться в нашем мире относительно быстро, а может — после пребывания на одном из многих небес или в одном из адов. Здесь есть много возможностей, но в любом случае по–смертие обусловлено прошлой кармой.

Что происходит после смерти

Уже на самом раннем этапе развития индуизма считалось, что будущее обусловлено прошлыми поступками. Впрочем, в ведическую эпоху «добрые дела» (или карма), ведущие к приятному посмертному существованию, — это ритуальные действия. Ведические тексты утверждают: божественное «Я», которое человек обретает в небесном мире, — плод ритуалов, исполняемых в этой жизни. Считалось, что это божественное «Я» «рождается из жертвоприношения». «Жертва становится в том мире "Я" жертвователя. И, истинно, жертвователь, который, зная это, исполняет (жертвоприношение), начинает существовать (там) с целым телом» (Шатапатха Брахмана 11.1.8.6). Согласно другому тексту, жертвователь «объединяется в другом мире с тем, что он пожертвовал» (Татттирья Самхита 3.3.85). «Какое бы приношение он здесь ни принес, в другом мире оно станет его "Я". Когда знающий это оставляет этот мир, приношение следует за ним, взывая: «Иди сюда, вот я, твое "Я"» (Шатапатха Брахмана 11.2.2.5).

После смерти происходит суд. Отдельно взвешиваются добрые и злые дела.

Ибо в другом мире человека ставят на весы. Какая чаша перевесит, за той он и последует, будь то доброе или худое. Знающий это становится на весы уже в этом мире, избегая взвешивания в другом мире. Ибо перевешивают его добрые дела, а не худые.

— Шатапатха Брахмана 11.2.7.33

Тем, у кого перевешивают добрые дела (т.е. ритуалы), обещается бессмертная жизнь в небесном мире. Некоторые тексты сообщают расстояние от небес до земли: согласно одному тексту — в тысячу коров, поставленных одна на другую (Панчавимса Брахмана 16.8.6), согласно другому — в тысячу дней путешествия на лошади (Панчавимса Брахмана 16.10.3). Ведические небеса — это мир света, иногда и отождествляемый с солнцем. Там всего в изобилии — текут молоко, мед, масло и вино, в воздухе разносится пение и музыка флейты, исполняется любое желание. Небеса — это место, где известных нам по этой жизни приятных вещей можно найти в неограниченном количестве, и где наслаждаться ими можно вечно.

Описывают Веды и ад. В него попадают злодеи и люди, пренебрегавшие совершением жертвоприношений. Те, кто плевал или сморкался на брамина, проведут посмертие в потоке крови, пожирая собственные волосы (Атхарва Веда 5.19.3). Тех, кто в этом мире ел, не пожертвовав прежде часть пищи богам, ждет разнообразие преисподень, где они получат по заслугам: «Что человек ел в этом мире, тем он будет съедаем в другом мире» (Шатапатха Брахмана 12.9.1.1).

Есть интересный миф о Бхригу,[13] сыне Варуны. Он описывает путешествие молодого человека в другой мир и что он там увидел. Здесь посмертное воздаяние понимается весьма буквально: то, что человек убивает и съедает в этой жизни, съедает его. Миф придает большое значение спасительной силе жертвоприношения.

Бхригу прибыл в другой мир. Там он увидел, как один человек режет другого на куски и ест. Он спросил: «Это и вправду случилось? Что это?» Ему ответили: «Спроси отца своего Варуну, и он тебе объяснит». Пришел он во второй мир. Там один человек ел другого, а тот кричал. Он спросил: «Это и вправду случилось? Что это?» Ему ответили: «Спроси отца своего Варуну, и он тебе объяснит». Пришел он в следующий мир. Там один человек ел другого, а тот беззвучно кричал… В (одном из следующих) миров было пять рек с голубыми и белыми лотосами, текущими медом вместо воды. В них пели и танцевали под звуки лютни множество небесных нимф, среди благоухания и благозвучия.

Бхригу возвращается из другого мира и расспрашивает отца о смысле увиденного. Варуна объясняет, что люди, которых в посмертии режут на куски и едят, заслужили это тем, что «не приносили жертв и не имели подлинного познания, но рубили деревья и сжигали их»; «эти деревья приняли в другом мире вид людей и поедают их». Этой участи можно избежать, подливая в ходе жертвоприношения масла в священный огонь. Люди из второго мира, которых ели, а они кричали, заслужили это тем, что ели животных вне жертвоприношений; животные, кричащие при смерти, приняли в другом мире вид людей и поедают их. Этой участи можно избежать опять–таки через совершение жертвоприношений. Люди, которых поедают, а они кричат беззвучно, заслужили это тем, что ели вне жертвоприношений рис и ячмень. Рис и ячмень приняли в другом мире вид людей и поедают их. Этого тоже можно избежать через должные жертвоприношения. Мир же лотосов — для приносящих жертвы правильно. «Иначе, чем через жертвы, эти благие миры не обретешь… Кто приносит жертвы с этим истинным знанием, того в другом мире не будут поедать принявшие людской облик люди, животные, или рис с ячменем».

В позневедический период философы и ритуалисты заговорили о возможности как бы умереть из небесного мира обратно. Ход рассуждений, видимо, такой: ритуальные акты дают человеку попасть на небеса —> число таких актов, которые можно исполнить при жизни, ограниченно —> заслуга за них тоже ограниченна —> что происходит, когда эта заслуга исчерпывается? Может ли человек, до этого пребывавший в небесном мире, снова умереть? Если да, то что его после этого ждет? Такая логика, возможно, и привела к разработке теории перевоплощений, которая впервые появляется в Упанишадах, а затем становится неотъемлемой от индуизма. Эта теория исходит из того же, что и ведические ритуал исты, — обусловленности будущего прошлыми актами. Но причинно–следственная цепочка здесь объемлет уже не только ритуальные, но и всякие акты. Более того, источник кармы, а значит, и перерождений, начинают видеть в желании.

То, чем человек станет, зависит от того, как он себя ведет и какие поступки совершает. Если его поступки хороши, он станет чем–то хорошим. Если его поступки плохи, он станет чем–то плохим. Доброе действие превращает его в доброе, а злое действие — в злое. Поэтому говорят люди: «Человек здесь состоит из желания». Человек принимает решения в соответствии со своим желанием, действует в соответствии со своим решением, становится в соответствии со своим действием.[14]

Желание, решение и действие (компоненты кармы) направляют ход будущей жизни человека и в этой жизни, и в последующих воплощениях. Подчеркивается, что человек, который привязан к желанию и действию, не может выйти из вереницы существований.

Человек, который привязан,

устремляется со своим действием

в то самое место, к которому

прилепляются его ум и характер.

Достигая конца своего действия,

чего бы он ни сделал в этом мире, —

Из того мира он возвращается

назад в этот мир,

назад к действию.

— Брихадараньяка Упанишада 4.4.6

Со времен Упанишад представления о посмертии на небесах или в аду сочетаются с представлениями о последующих перевоплощениях на земле. Из многих индусских текстов создается впечатление, что человека ждет двойное воздаяние, одно — в мире ином, другое — в нашем мире в другом воплощении. Праведники обязательно попадают после смерти на небеса. Впоследствии, однако, кармические плоды их заслуг иссякают, и им не избежать новых воплощений.

Знатоки Вед, пьющие сому, очищенные от грехов, чтут меня жертвоприношениями, стремясь попасть на небеса. Достигая святого мира Индры, царя богов, они наслаждаются в небесной сфере божественными удовольствиями. Когда они уже долго наслаждались небесным миром и исчерпали свою заслугу, они вновь входят в этот смертный мир. Исполняя обязанности, предписанные в Ведах, и имея желания, они обретают лишь преходящее.

— Бхагавад Гита 9.20–21

Небесные и адские миры, часто описываемые очень красочно, — не постоянные местопребывания, а промежуточные остановки на пути к следующему воплощению. Как и в истории с Бхригу, награды и наказания на небесах и в аду четко соответствует поступкам, совершенным при жизни. Рассмотрим текст, описывающий адские наказания тем, кто грешил на земле.

Грешники, которые постоянно осуждали Веды, богов или браминов, которые пренебрегали благотворными учениями Пуран и Итихасы, которые придирались к своим учителям, мешали проводить священные праздники, которые препятствовали дарителям, — все они сойдут в эти адские миры. Злодеи, сеявшие рознь между друзьями, супругами, братьями, хозяевами и слугами, отцами и детьми, жертвователями и учителями, также нечестивцы, отдававшие свою дочь одному мужчине, после того, как уже дали ее другому, — всех их слуги Ямы (бога смерти) будут распиливать надвое… Глупца, отвергавшего пищу и евшего в другом месте, когда его позвали на шраддху (особый ритуал подношения) богам и предкам, будут расклевывать надвое большие остроклювые птицы. На тех, кто бил хороших людей в уязвимые места и поносил их, будут опускаться птицы и долбить их клювами. Тем, кто лицемерно клеветал на хороших людей, огромные птицы с острыми клювами и когтями будут вырывать языки. Те, кто пренебрежительно относился к своим матерям, отцам и учителям, попадут в ад, где будут лежать лицом вниз — в гной и испражнения.[15]

Как мы уже говорили, посмертное пребывание в небесных или адских мирах невечно. Спустя некоторое время плоды действий, которые привели туда человека, исчерпываются, и душу ждет новое воплощение, тоже обусловленное прошлой кармой. Этот цикл смертей, перерождений и новых смертей, вызываемых желанием, называется «сансброй». Сансаре противопоставляется «мокша» («освобождение») — вечное, неизменное и блаженное состояние, в котором больше нет перерождений. Перевоплощение на земле (происходящее сразу или после пребывания на небесах или в аду) может принимать многие формы, как приятные, так и неприятные. Пока не преодолена сансара, им, как считается, не будет конца.

Воскресение и перевоплощение

Как в теле, что нам в сей юдоли досталось,

Сменяются детство, и зрелость, и старость, —

Сменяются наши тела, и смущенья

Не ведает мудрый в ином воплощены.

— Бхагавад Гита 2.13

Этот процесс перевоплощений анализируется в разных индусских текстах по–разному. Среди ранних теорий — «учение о пяти огнях». Оно осмысливает перевоплощения как ряд приношений различным «огням» (Брихадараньяка Упанишада 6.2.9–13; Чхандогья Упанишада 5.4–9). Кремационный огонь возносит душу на небеса. Затем боги предлагают ее «огню, который есть небесный мир», и она становится жертвенной жидкостью, сомой. Затем сома предлагается дождевому облаку, и из этого приношения льет дождь. Дождь орошает землю и становится пищей. Пища съедается «огнем», который есть человек, и трансформируется в семя. Это семя изливается в женское лоно, и появляется плод. Получается ряд последовательных трансмутаций: душа —> сома —> дождь —> пища —> семя —> новое тело.

Другие тексты для описания перевоплощений прибегают к метафорам. Перевоплощение уподобляется смене одежд: скинув одно тело, душа облачается в другое.

Так Дух, обветшавшее тело отринув,

В другом воплощается, старое скинув,

— Бхагавад Гита 2.22

Другой текст сравнивает перевоплощения с тем, как гусеница переползает с травинки на травинку, или с тем, как ткачиха плетет из пряжи новую, более привлекательную, вещь.

Вот чему это подобно. Как гусеница, доползая до края травинки, перетягивается на новую опору, подтягивая затем остальное тело, так и «Я», оставив это тело бессознательным, устремляется к новому и устраивается в нем. И вот чему это подобно. Как ткачиха, распустив цветную пряжу, плетет новую, более привлекательную, вещь, так и «Я», оставив это тело бессознательным, создает себе новое, более привлекательное — предка, или Гандхарвы (небесного существа), или бога, или Праджапати, или брахмана, или еще какого–то существа.

— Брихадараньяка Упанишада 4.4.3–4

Возможные варианты перевоплощений практически неограниченны. Можно стать не только предком, богом или каким–нибудь еще небесным существом (или демоном, обитателем ада), но и, согласно индусским текстам, человеком (любого рода, живущим в любых условиях), животным или даже растением. «Одни входят в утробу, через которую воплощенное "Я" обретает тело. Другие, согласно тому, что сделали и чему научились, входят в неподвижную вещь» (Катха Упанишада 5.7). Родиться «неподвижной вещью», конечно, не очень приятно, — в числе прочего потому, что возвыситься из этого состояния непросто. Согласно одному тексту, когда души прошли цикл разных природных явлений и снова спадают на землю в виде дождя, они переходят в растения. Растение–душа должна затем ждать, пока ее съест человек, и она сможет трансформироваться в семя, и, далее, в человека. «На земле они восходят, как рис и ячмень, растения и деревья, кунжут и бобы, откуда выбраться чрезвычайно сложно. Когда кто–то ест эту пищу и оставляет семя, от него человек получает новое существование» (Чхандогья Упанишада 5.10.6). Опять–таки, в нижеследующем отрывке душеносный дождь ведет к различным перерождениям, зависящим, надо полагать, от того, какое животное съест растение, выросшее от дождя. (Текст, впрочем, оговаривает, что все обусловлено кармой, «поступками и знанием» человека.) «После того, как они стали дождем, он изливается сюда на землю, где они снова рождаются в различных условиях — червем, насекомым, птицей, львом, вепрем, носорогом, тигром, человеком, или еще кем–то, каждый сообразно его поступкам и знанию» (Каушитака Упанишада 1.2).

Некоторые люди, в наказание за поступки, не одобряемые авторами индусских текстов, могут перевоплотиться в презираемых животных. Скажем, женщина изменила своему мужу. Мало того, что ее осуждают в этом мире, — «она возродится в шакальей утробе и пострадает от болезней, вызванных ее грехом».[16] Именно в этом ключе традиционный индуизм осмысливает различия между людьми. Теория кармы и учение о перевоплощении используются, например, для объяснения физических и умственных пороков. «В силу конкретных следствий прошлых поступков, люди, презираемые добрыми людьми, рождаются умственно неполноценными, немыми, слепыми, глухими и уродами» (Законы Ману 11.53). В этом тексте подробно описывается соответствие между проступками в этой жизни и физическими пороками в следующей: воровавший зерно родится без одной из конечностей, воровавший еду будет страдать от несварения желудка, воровавший лошадей будет хромым и т.д.

Основное социальное последствие этого учение — легитимация и обоснование кастовой системы в традиционной индусской Индии. Социальное неравенство пытались оправдать во многом именно с помощью учения о карме и перевоплощении. Неравенство в нынешней жизни — естественный и справедливый результат прошлой кармы. Неравенство в будущем будет обусловлено поступками в настоящем. «Люди, поступки которых хороши, войдут в хорошую утробу — например, женщины–брамина (жреческий класс), женщины–кшатрия (воинский класс) или женщины–вайшьи (класс земледельцев и торговцев). Люди плохого поведения войдут в плохую утробу — например, собаки, свиньи или женщины–парии» (Чхандогья Упанишада 5.10.7). Отметим, что перевоплощение в пария здесь, по сути, приравнивается к перевоплощению в собаку или свинью, животных очень нечистых и презираемых.

Учение о перевоплощениях также может обнадежить тех, кто старается быть добродетельным, но по дороге спотыкается. Перевоплощение дает второй шанс тем, кто пытается, но у кого не получается (т.е. большинству людей!). Именно это объясняет Арджуне бог Кришна. Ни одна попытка стать праведным, даже не достигающая совершенства, не пропадает втуне, но приносит в будущем благой результат.

Арджуна, его не приговаривают ни в этом мире, ни в следующем. О друг мой, никогда не собьется с пути тот, кто поступает с честью. Неудачливый аскет достигает миров, созданных его добродетелью, где обитает бессчетные годы. Затем он воплощается в доме честных и благородных людей. Или он воплощается в семье аскетов, а это рождение заслужить очень нелегко. Там он снова обретает глубину понимания из своей прошлой жизни и устремляется дальше к совершенству, Арджуна.

— Бхагавад Гита 6.40–43

И раньше, и теперь для большинства индусов цель жизни — жить добродетельно и получить в результате лучшее перевоплощение. Лишь немногие поставили своей целью высший индусский идеал — освобождение от перевоплощений. Это состояние иногда описывается как достижение «мира брахмана» , вечного состояния, из которого человек уже не попадает в сансару. Некоторые тексты проводят различие между «тропой богов», ведущей к этому бессмертному состоянию, и «тропой предков», предполагающей перевоплощения. Тем, кто обрел подлинное познание, освободился от желаний и более не накапливает кармы, обещается именно такое состояние после смерти.

Люди, подобные ему, переходят в пламя (кремационного огня), из пламени в день, из дня в полумесячие растущей луны, из полумесячия растущей луны в полугодие, когда солнце движется к северу, из этих месяцев в год, из года в солнце, из солнца в луну, из луны в молнию. Затем тот, кто не есть человек, он ведет их к брахману. Это тропа к богам, тропа к брахману. Прошедшие ее не возвращаются в это человеческое существование.

— Чхандогья Упанишада 4.15.5

Такое посмертие предполагает особое мистическое единение с Космическим, объединяющим принципом космоса. Для «человека, который не желает», т.е. не накапливает кармы, ведущей к перевоплощениям, за смертью тела следует бессмертие освобожденной души. «Человек, который не желает — кто без желаний, кто свободен от желаний, чьи желания исполнены, чье единственное желание есть его "Я", — его жизнедеятельность не перестает. Он есть брахман, и к брахману уходит» (Брихадараньяка Упанишада 4.4.6).

Итак, индусская традиция говорит о многих возможных вариантах посмертия и перевоплощений. При этом, однако, высшую (и труднейшую) цель человеческого существования индуизм видит в освобождении от перерождений.

Литературные источники по мировым религиям

БУДДИЗМ[1]

В буддизме нет «канона» священных текстов в иудейском, христианском или мусульманском смысле слова. Тексты, входящие в буддийский канон, считаются авторитетными вовсе не потому, что содержат откровение, данное людям неким высшим божественным существом. Более того, эти тексты важны не столько вследствие своего источника или буквального смысла слов, сколько в силу своей способности пробуждать людей к подлинной природе реальности, толкать их к практикам, ведущим к просветлению и освобождению от страдания. Другое дело, что у них могут быть и второстепенные функции, например обучение состраданию, разъяснение тех или иных философских моментов, защита от помех личному благополучию. Буддизм также характерен отсутствием в нем органа типа раввината, епископата или халифата, уполномоченным определять единый, фиксированный и закрытый, список авторитетных для всей традиции текстов. На местных уровнях буддийские каноны, исходя из того, что реализация просветления важнее источника и буквы, нередко были, хотя и в разной степени, открыты для включения со временем новых писаний.

Вышесказанное не означает, что священных текстов в буддизме мало, или что они малозначимы. Напротив, собрания этих текстов чрезвычайно обширны и их наставления очень чтятся.[2]

В буддийской истории апелляция к ним, бывало, играла важнейшую роль. Каноничность текстов связана во многом с тем, что они содержат «будда–вакана», «реченное слово» Будды или просветленного существа — обычно Сиддхартхи Гаутамы, или Шакьямуни Будды (563 — 483 гг. до н.э.), основателя религии. Но повторимся: своим авторитетом эти тексты лишь отчасти обязаны источнику. Важнее всего здесь — их освобождающая сила.

Насколько можно судить, после смерти Шакьямуни Будды, были утверждены два свода.

• Сутра–питака — свод высказываний Будды (иногда также его учеников — но с его санкции). Здесь рассказывается, в частности, о событиях, происшедших в разных жизнях Будды, и о его практических и философских наставлениях.

• Виная–питака — свод этических и дисциплинарных правил, регулирующих жизнь сангхи (общины), как они были изложены Буддой.

Два эти свода составляют «дхарму», буддийское учение.

Буддийские каноны включают также тексты, предлагающие дальнейшее разъяснение «дхармы», — например комментарии на Сутру и Винаю, философские трактаты, руководства по обрядам и медитации. Авторитет Шастр (комментариев) основывается не на том, что они содержат «будда–вакана», а на их принадлежности высокочтимых поздними буддистами толкователям, философам и мастерам медитации. Среди них особенно нужно выделить Абхидхарму–питаку. Она дает систематические анализы и классификации учения, предложенные спустя лет 300 после Будды.

Хотя буддийские предания единодушно приписывают авторитетность и каноничность словам Будды и толкованиям великих мастеров философии и медитации, они иногда расходятся относительно того, что такое «Будда» и чему он учит. Разногласия между школами, а также региональные и лингвистические вариации способствовали возникновению различных канонов. Поэтому, говоря об основных источниках буддизма, необходимо кратко рассказать о существующих подходах к учению Будды.

В современном буддизме есть три магистральные традиции: тхеравада, махаяна и ваджраяна. Каждая из них берет истоки в Индии. Каждая занимает более или менее четко очерченный географический регион (вне Индии). Каждая отличается особым сводом Писаний, которые ее представители считают наиболее правильной версией Дхармы.

Тхеравада («Учение старших») первым из трех магистральных направлений образовала особую общину (IV в. н.э.). В настоящее время особенно распространена в Шри–Ланке, Таиланде, Бирме, Лаосе и Камбодже. Ее канон называется Трипитака («Три корзины») и является трехчастным: Сутра–питака, Виная–питака, Абхидхарма–питака (см. выше). Он был записан на палийском языке шри–ланкийскими мудрецами в I веке до н.э., но восходит к собору, собранному вскоре после смерти Будды (начало V в. до н.э.). До обретения текстами письменной формы последователи Будды устно повторяли и заучивали его слова. Согласно вере буддистов из школы тхеравады, их тексты сохраняют Дхарму, как ей учил сам Будда и его лучшие ученики («архаты», т. е. «достойные»), Палийская версия Трипитаки наставляет о природе страдания, о неэгоистичности, о бренности всего сущего, а также о правильном пути — через этику ненасилия и медитацию, ведущих к освобождающей мудрости.

Махаяна («Большая колесница»). Свое название получила потому, что ее учение считалось более высоким, чем учение тхеравады и других (ныне несуществующих) индийских школ. Сложилась в первые века н.э. в Северной Индии и Центральной Азии. В настоящее время особенно распространена в Китае, Корее, Вьетнаме и Японии. Содержание разделов Виная и Абхидхарма достаточно точно смоделировано по текстам более ранних индийских школ (именуемых махаянистами «хинаяной», т. е. «Малой колесницей»). Раздел Сутра весьма своеобразен. Махаянистские Сутры были изначально составлены на санскрите. Они считались более высокой формой «будда–вакана», до поры до времени утаенной от буддистов в силу своей сложности. Такие популярные тексты, как «О совершенной мудрости», «Сутра благого лотоса», «Наставления Вималакрити», «Цветочный венок», «Вступление на Ланку» и сутры «Чистой Земли» выдвигали новый духовный идеал, идеал бодхисатвы ("просветленного существа"), образца сострадания и мудрости. Философские и практические принципы, изложенные в этих новых Сутрах, легли в основу разъяснительных трактатов, составленных великими индийскими учителями I тысячелетия н.э. и занявшими исключительно важное место в традициях махаяны. Основные философские школы махаяны: • Мадхъямика, учившая о «срединном» пути к достижению шуньи (« пустоты »);

• Йогачара («Йогическая практика»), учившая о реальности ума и построении им объективных реальностей. Последующая история махаяны, как она трансформировалась в Восточной Азии, сложна и многообразна. В настоящее время наиболее массовыми являются два направления:

• Цзинту («Чистая Земля»);

• Чань (яп. дзэн; «медитация»).

Они дополняют свои каноны текстами, содержащими речи и диалоги учителей.

Ваджраяна («Алмазная колесница»), или тантрический буддизм. На исторической сцене появилась приблизительно в VI веке н.э. В настоящее время особенно распространена в Тибете, Сиккиме, Непале и Бутане. Тантрические буддисты считают себя махаянистами и включают в канон все основные вышеупомянутые тексты махаяны. Однако есть в ваджраяне важная особенность — тексты, называемые «тантрами». Хотя в философском плане тантры не отличаются особенной новизной, они предлагают новые системы медитации и ритуальных практик (садханы). По убеждению последователей ваджраяны, тантры — высшее и окончательное слово Будды, до срока хранимое в тайне. Как видно из самого названия направления («ваджраяна»), уникальность тантр состоит в том, что они претендуют быть самым сильным и действенным методом достижения просветления. Подобно махаянистам из Восточной Азии, буддийские тантристы уделяют важное место в каноне сочинениям своих лучших учителей — «махасиддх» («великих достигших»).

ИУДАИЗМ[3]

Для иудейской религии авторитетный источник — Тора («Учение»). Считается, что она была дана Богом Моисею на Синае. Торой называют не только канонические тексты, но и вообще все аутентичные учения любой эпохи. Иудейский миф откровения утверждает, что на Синае Бог открыл две Торы — Письменную и Устную. Одна часть откровения обрела письменную форму, а другая была сформулирована устно и передавалась через запоминание. Таким образом, синайская традиция могла найти конкретное выражение через учение любого мудреца.

Наш рассказ об иудейской точки зрения опирается на обе Торы, Письменную и Устную, на Еврейские Писания и интерпретации «наших блаженной памяти мудрецов», раввинов I — VII вв. н.э.

Письменная часть Торы — это то, что часто называют «Ветхим Заветом». Сюда входят:

• Пятикнижие Моисеево: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

• Пророки. Первые (Ранние) Пророки: Иисус Навин, Судьи, Самуил, Цари. Поздние Пророки: Исайя, Иеремия, Иезекииль, Малые Пророки.

• Писания: Псалмы, Притчи, Иов, Песнь Песней, Руфь, Плач Иеремии, Екклесиаст, Есфирь, Даниил, Ездра, Неемия, Хроники. Устная часть Торы: Мищна, Тосефта, два Талмуда.

Перечислим записанные компоненты Устной Торы.

• Мишна (ок. 200 н.э.). Важнейший из записанных компонентов Устной Торы. Основная часть материала касается исполнения заповедей. Включает 62 трактата по шести разделам. Темы разделов: (1) ведение сельского хозяйства; (2) священный календарь, субботы и праздники; (3) женщины и семья; (4) гражданское право и отправление правосудия; (4) Храм и жертвы; (5) законы о чистоте. К Мишне приложен трактат «Авот» («Отцы»), содержащий компиляцию учений. Он начинается так: «Моисей получил Тору на Синае и передал ее Иисусу (Навину), Иисус (Навин) — старейшинам, старейшины — пророкам. Пророки передали ее мужам великого собрания» (М. Авот 1:1).

• Тосефта (ок. 300 н.э.). Дополнение к Мишне.

• Талмуд[4]. Существуют два кодекса Талмуда: Палестинский (ок. 400 н.э.; комментарий на 39 мишнаитских трактата) и Вавилонский (ок. 600 н.э.; комментарий на 37 мишнаитских трактатов). Палестинский Талмуд охватывает разделы 1–4 Мишны, а Вавилонский Талмуд — разделы 2–5 Мишны. Шестой раздел не рассматривается ни в одном из них. Трактат «Авот» получает свой Талмуд в работе "Авот де рабби Натан"

• Собрания мидрашей[5].

Мудрецы и раввины комментировали не только Мишну и ее правовые традиции, но и книги Письменной Торы. Так рождался Мидраш (истолкование) — интерпретация Писания в свете современных событий через апелляцию к конкретной парадигме или модели, показывавшая, какой смысл придавало Писание современной ситуации. Особенно интенсивно комментировались в этом ключе книги, читавшиеся в синагогах. Возникли мидраши Берешит Рабба (ок. 400 н.э.; на Быт), Мехильта де рабби Ишмаэль (ок. 350 н.э.?; на Исх), Сифра (ок. 350 н.э.; на Лев), Вайикра Рабба (ок. 450 н.э.; на Лев), Сифре (ок. 350 н.э.; на Числ и Втор). Существуют мидраши и на другие библейские тексты. Например, есть мидраши на четыре свитка, читаемых во время синагогального богослужения: Плач Иеремии (читается 9–го ава в память о разрушении Храма), Есфирь (читается на Пурим), Песнь Песней (читается на Пасху) и Руфь (читается на Пятидесятницу).

ИСЛАМ

• Коран[6] - это основа ислама. Переданный через Мухаммада в 610 — 632 гг. н.э., он считается непосредственным откровением Бога. Согласно мусульманской вере, Коран не просто боговдохновенная книга — это прямая речь Бога, обращенная и к раннемусульманской общине, и к миру вообще. Более того, Бог говорил к Мухаммаду (по распространенному утверждению, через ангела Гавриила) на арабском языке. Поэтому мусульмане доныне сопротивляются переводам Корана на любой другой язык.

Коран примерно того же размера, что и христианский Новый Завет. Он содержит 114 глав («сур»). Размер сур варьируется от нескольких до нескольких сотен стихов. Все суры, кроме одной, начинаются со слов: «Во имя Бога Милостивого, Милосердного». Именно с этими словами благочестивые мусульмане начинают все важные дела. На английский язык Коран переводили неоднократно. Лучшим считается перевод A.J. Arberry {The Koran Interpreted, 1955).

Коран заявляет о себе как о продолжении и усовершенствовании той традиции откровения, которая началась с Торы, отразилась в иудейском и евангельском учении. Коран даже прямо обращается к иудеям и мусульманам с призывом отбросить различия и вместе с мусульманами восславить единого истинного Бога: «Скажи: "О обладатели Писания! Приходите к слову, равному и для нас и для вас, чтобы нам не поклоняться никому, кроме Бога"» (Семейство Имрана 3:56). Иисус и Моисей прямо признаются в качестве пророков. Правила и наставления для благочестивой жизни, изложенные в Коране, имеют много общего с заповедями иудаизма и христианства. Особая роль, конечно, отводится Мухаммаду, — «печати пророков» и лидеру раннемусульманской общины.

• Сунна: Пророк как текст.

Для мусульман Пророк Мухаммад — своего рода второй «текст». Но если непосредственное Божественное откровение можно найти только в одном источнике (Коране), сообщения о словах и делах Мухаммада содержатся во многих источниках. В этих преданиях о Пророке важна не столько точная формулировка его слов, сколько его общий образ поведения. Это называется словом «сунна» («пример»).

Пророк Мухаммад родился почти через шесть столетий после Иисуса, около 570 г. Долгое время он занимался торговлей. Как–то раз, когда он ок. 610 г. уединился для размышлений в пещеру возле Мекки, ему явился ангел Гавриил и сказал: «Читай!» Это событие перевернуло жизнь Мухаммада. Сначала он начал проповедовать родственникам и соседям. Спустя годы Мухаммад с небольшой группой последователей перебрался в город Медину (622 г.). Это переселение мусульман из Мекки в Медину известно как «хиджра». Оно знаменует начало мусульманского календаря. В Медине в новую религию перешли очень многие и, когда Пророк в 632 г. умер, он оставил тысячи верующих. Религия выжила, и сейчас в мире почти миллиард мусульман. Как и раньше, мусульмане считают Пророка образцом идеального верующего. Его именем часто называют мальчиков, ему пытаются подражать в одежде и в поведении.

• Хадис: примеры сунны.

Хадис (араб, «рассказ») - это рассказ о том, что сказал или сделал Мухаммад. Такие предания от поколения к поколению передавались изустно. С перечня людей, которые эту передачу осуществляли, хадис обычно и начинается, например: «Аль–Касим — Айша — Пророк сказал…». (То есть Аль–Касим передал этот хадис от Айши, одной из жен Пророка, которая слышала его непосредственно от Пророка.) Затем идет рассказ как таковой, обычно о действиях Пророка в определенной ситуации или совете Пророка по определенному вопросу.

Среди первых поколений мусульман эти истории были довольно популярны, но в первое столетие после смерти Пророка никто не пытался их собирать и систематизировать. Два важнейших ранних собрания хадисов — собрание аль–Бухари (ум. 870) и собрание Муслима ибн аль–Хаджаджа (ум. 875). Хадисы можно также найти в исторических трудах и комментариях на Коран.

Особо отметим: мусульмане не верят в божественность Мухаммада. Проводилось четкое различие: одно дело — Коран, содержащий непосредственное откровение Бога, другое дело — советы Мухаммада своей общине. Пророк говорил и то, и другое. Но первое записывалось и тщательно сохранялось, а второе передавалось менее формальным путем через хадисы.

• Тафсир: комментарий на тексты.

В наше время, как и раньше, мусульмане часто обращаются за вдохновением и наставлением к Корану и хадисам. Но не реже пользуются они комментариями и интерпретациями этих первоисточников. В комментариях («тафсир») рассматриваются вопросы грамматики, контекста, а также юридический и мистический смысл текстов. Часто они сводят вместе интерпретации предыдущих поколений. Результаты могут быть поистине грандиозны. Скажем, если Коран составляет один том, типичный комментарий может включать 20 томов или даже больше. Важность комментариев в исламской традиции показывает, что для мусульманина Коран и сунна не единственные источники наставления. Мусульманам важно, чтобы образованные люди интерпретировали источники и добавляли к традиции свои собственные поучения. Поэтому комментарии дают много ценной информации для понимания мусульманских верований разных времен. Вместе с Кораном и хадисами они продолжают пополнять сокровищницу научной, мистической и богословской мысли.

ХРИСТИАНСТВО

Христианская вера, как она себя понимает, основана на Откровении Святого Духа. Общение со Святым Духом стало возможно через Боговоплощение в Иисусе Христе.

Поэтому, с точки зрения христианской веры, источник богословия един — Святой Дух, от Отца и Сына исходящий. Христиане верят, что многие христианские тексты создавались под воздействием Святого Духа. Если мы осознаем многообразие этих текстов, мы осознаем многообразие и цельность христианства.

Церковь всегда высоко ставила Писания Израиля, как на иврите, так и в переводе на греческий. (Важнейший из греческих переводов, которым широко пользовались в Средиземноморье, — «Септуагинта». Это название связано с легендой, согласно которой, его осуществили 70 мудрецов.) На самой заре христианства, когда Новый Завет еще не был создан, только эти тексты были Писанием. Христиане, собиравшиеся на молитву и богослужение, считали свою веру «исполнением» Писаний Израиля. Они были убеждены: через Христа можно иметь общение с Духом Божьим, говорившим ранее через пророков.

Новозаветные тексты создавались в среде ранних христиан, чтобы, в частности, подготовить людей к крещению, богослужению и разрешению споров, чтобы укрепить их веру Новый Завет — коллективный документ раннего христианства. Его цель — через ликующую Весть об Иисусовом служении, проповеди, смерти и воскресении созвать и обустроить Новый Израиль. Он рассказывает, как обрести общение с Духом, о котором говорится в Писаниях Израиля. Что касается последних, то их, когда Новый Завет был создан, стало естественно называть «Ветхим Заветом».

Для христиан Ветхий Завет — классика. Он рассказывает о том, как Бог вел людей к познанию Себя. В то же время нормативен для христианина Новый Завет. В нем говорится о том, как стяжать Дух Божий, который есть также Дух Христов. Таким образом, христиане глубоко чтят всю Библию.

Период II — IV вв. н.э. называют «ранним христианством». В это время, на основе Ветхого и Нового Заветов, были разработаны основы христианского богословия. Это был очень творческий период, невзирая на преследования со стороны римских властей, порой очень жестокие. В работах мыслителей самого разного плана, от епископа Иринея до Оригена, рождалась христианская философия.

После IV в. христианство стало господствующей религией. Церковь занялась шлифовкой формального определения истинной веры. Начался период ортодоксального христианства: вырабатывались нормы богослужения, крещения, вероучения, составлялись символы веры. От Августина на Западе до Григория Нисского на Востоке христианство первый и единственный раз в истории подошло к тому, чтобы быть подлинно вселенским.

Однако вторжения варваров на Западе привели к крушению Рима и подточили церковное единство. Восток не оставил норм Ортодоксии. (Не оставляет он их и до сего дня.) Запад же занялся разработкой собственной структуры управления и собственного богословия. Особенно это происходило после того, как на Рождество 800 г. папа Лев III короновал императором Карла Великого.

Не только политические споры разводили Восток и Запад по разные стороны. Добавились разделения и доктринальные. Например, в 876 г. Константинопольский собор осудил папу за сделанное на Западе небольшое изменение в формулировке Никейского символа веры. В 1054 г. папский легат отлучил константинопольского патриарха. Но этот конфликт блекнет перед тем, что произошло в 1204 г.: европейские крестоносцы по пути в Иерусалим захватили и разграбили Константинополь.

В Средневековье европейское христианство процветало. Это отразилось, в частности, в развитии схоластического богословия. Схоласты группировались вокруг образовательных центров. Яркий пример — деятельность Фомы Аквинского в Парижском университете (XIII в.). Схоласты систематизировали для использования на Западе наработки периодов раннего христианства и ортодоксии. Кроме того, они брались за нелегкую задачу объяснения христианской веры в категориях новых философских учений своего времени.

В XVI — XVII вв. Реформация бросила вызов самой идее единой системы христианства. Мартин Лютер считал, что у каждого региона может быть своя собственная форма религии. В Англии формирование религии произошло на национальной основе. В Женеве Кальвина определялись городские старейшины.

Реформация имела много форм, но непременно настаивала, что и Библия, и богослужебные тексты должны быть переведены на язык народа, и что богословие должно быть очищено от ложных наслоений.

С XVIII в. до наших дней христианство пытается осмыслить последствия рационализма и науки. В ходе этого возникают самые разные отклики. Появился, например, протестантский фундаментализм, желающий во всем следовать Библии (по его мнению, абсолютно безошибочной). Католическая Церковь приняла учение о папской непогрешимости (представление, что при определенных условиях папа может безошибочно возвещать истину). В обоих этих случаях христиане попытались сформулировать аксиому, которую разум не может оспорить. Вместе с тем многие другие христиане ставят на первый план индивидуальное суждение. Примеры — «Исповедующая Церковь» в Германии (противоставшая третьему рейху), «богословие освобождения» в Центральной и Южной Америке.

Современное христианство многообразно. Оно имеет свое лицо, как его имело христианство прошлых эпох.

ИНДУИЗМ[7]

То, что мы в XX веке называем «индуизмом», — на самом деле, ряд религиозных обычаев, развивавшихся в течение более 3000 лет индийской истории и имеющих колоссальное разнообразие письменных источников.

Эта история начинается с четырех Вед (санскр. «веда» — знание) — устных сочинений людей, звавших себя «ариями» и являвшихся предками многих современных жителей Индии. Веды составляли сопровождение к жертвоприношениям — основной форме богослужения ранних ариев. Жертвоприношение обычно включало животное или растительное приношение одному из многих ведических богов.

• Ригведа. Наиболее древняя из Вед (ок. 1500 г. до н.э.). Сборник преимущественно религиозных гимнов, исполнявшихся во время жертвоприношений.

• Яджурведа. Руководство по совершению ритуала.

• Самаведа. Мелодии, песнопения.

• Атхарваведа. Сборник формул, вызывающих плодородие, исцеление и другие блага. Предназначен скорее для использования в быту, чем при публичных жертвоприношениях. Более философский характер носят Упанишады (900 — 300 гг. до н.э.). Упанишады размышляют о Брахмане и Атмане. (Брахман — абсолютное начало, основа мироздания; Атман — индивидуальное «Я».) Именно в Упанишадах мы находим первые следы веры в перевоплощения, переселения индивидуального «Я» сквозь сансару. (Сансара — бесконечная цепь рождений и смертей, которой присуще страдание.) Философы Упанишад верили, что ключ к освобождению от сансары лежит через единение Атмана и Брахмана.

Около 200 г. до н.э. философ Патанджали, разрабатывая данные идеи, основал особую систему медитации — йогу. Йога, как мы ее знаем и практикуем в наши дни, введена трактатом Патанджали Йога–сутра, Веды, Упанишады и Йога–сутра отражают религиозность высших слоев/каст индийского общества. Что можно сказать о народной религиозности? Практически самые первые текстуальные свидетельства о ней — эпические поэмы Махабхарата и Рамаяна.

• Махабхарата — история трагической войны между родами кауравов и пандавов.

• Рамаяна — поэма о подвигах Рамы — героя, считавшегося аватарой (воплощением) бога Вишну. Спасая свою жену Ситу от демона Раваны, Рама убивает Равану, чем также избавляет мир от великого зла.

Многие видят в «Махабхарате» и «Рамаяне» источник народных верований современных индусов. Эпос часто упоминает богов классического индусского пантеона — Шиву, Вишну, Брахму и Деви.

В «Махабхарату» составной частью входит Бхагавадгита («Песнь Господу [Кришне]»). Кришна предстает в человеческом облике, как возничий боевой колесницы. Эта Песнь очень повлияла на народное благочестие. Особенно большую роль она сыграла в XIX — XX веках, вдохновляя ответ на христианское миссионерство.

К концу периода составления эпоса (ок. 200 г. н.э.) многие цари, особенно в Северной Индии, начали покровительствовать этим народным богам и строить им храмы. С данными культами были сильно связаны т.н. Пураны («сказания о древности») — комплекс произведений, славящих деяния различных богов — Вишну, Шивы, Брахмы, Деви и т.д. Датировать их очень сложно. Насколько можно судить, они возникли в период 200–1700 гг. н.э.

В этот же период появился еще один важный раздел литературы — Дхармашастры. Дхармашастры — законодательные трактаты, кодифицирующие повседневную жизнь. Большое внимание в них уделяется, например, вопросам ритуальной чистоты. Самый известный из этих трактатов — Законы Many. Пураны и Дхармашастры, оказавшие огромное влияние на индусскую традицию, возникли в самых разных регионах Индии.

Чему обязано столь широкое географическое распространение Пуран? Дело отчасти в том, что движения благочестия не ограничивались северной равниной Ганга, где появились Веды и Упанишады, но вдохновлялись также южно–индийскими (дравидийскими) цивилизациями. Эти движения назывались бхакти (букв, «принадлежащий»). Бхакта — человек, который принадлежит определенному богу и избрал этого бога в качестве особого предмета поклонения. Начиная с VIII века н.э., индийские бхакты писали поэтические произведения, очень почитавшиеся впоследствии индусами. Собрание поэтических произведений тамильского святого Наммалвара, Тируваймоли, обрело тот же канонический статус, что и Веды. Его даже называют тамильскими Ведами. В конце XV века н.э. бенгальский святой Чайтанья вдохновил движение бхакти, посвященное Кришне. Его последователи писали трактаты, в том числе Харибхакти–расамртасиндху и Харибхактивиласа — по богословию и обрядам в честь Кришны. В корпус поэзии бхакти, читаемый современными индусами, также внесли большой вклад многие северные и западные индийские поэты, например Мирабаи (род. ок. 1420) и Тукарам (1608 — 1649).

Среди основных источников необходимо упомянуть философскую традицию Веданты. Главные тексты: Веданта–сутра и Брахма–сутра. В становлении и систематизации Веданты огромную роль сыграли философы Шанкара (IX в. н.э.) и Рамануджа (XII в. н.э.). Они, в частности, создали комментарии на основные сочинения Веданты. Классический труд Шанкары Брахмасут–рабхашья выдвигает концепцию «недвойственности» (адвайта). С точки зрения философа, представления о многообразии вещей в мире — лишь «невежество» («авидья»). Невежество рождает ощущение двойственности между субъектом и объектом, «Я» и источником «Я». Из–за этого неправильного восприятия Атман не может соединиться с Брахманом. Необходимо избавиться от невежества и обрести тождество Атмана и Брахмана. Таким образом, духовные основы современной индусской религиозности составляет очень большое число текстов — Веды, Упанишады, эпос, Пураны, Дхармашастры, поэзия бхакти и философия Веданты.