О ПРИГОТОВЛЕНИИ К СМЕРТИ
(перевод Олега Чертова)
«Из всего ужасного самое ужасное есть смерть», - сказал великий философ, но не слышал он Того небесного Философа, который поучает нас не столько словом, сколько очевидным примером, что человек не погибает со смертью тела, но разъединяется: душа, словно из наихудшей темницы, уносится в блаженный покой, тело же некогда к победному сообществу славы присоединяется. Не слышал он (Аристотель) утверждения Духа: «Блаженны умершие во Господе». Не слышал Павлова рыдания и стенания: «Жажду разрешиться и быть со Христом». И: «Для меня жизнь - Христос, и смерть - приобретение». Но не удивительно, если те, кто верит, что весь человек гибнет со смертью, и не имеют той надежды, которую одна лишь вера во Христа нам даёт, смерть других горько оплакивая, затем и собственной страшатся.
Гораздо более удивительно, что многие, столь похожие на меня, всю христианскую философию и изучившие, и признававшие, всё же так ужасаются смерти, что либо верят, что «ничто не остаётся от души, покинувшей человека», либо обещаниям Христа не верят, либо за себя просто-напросто отчаиваются; из чего первые схожи с Сарданаполом*, вторые - неверующие, третьи не ведают милосердия Божия. Не ведает Бога тот, кто не знает, что Он есть бесконечное милосердие. Бесспорно то, что толпа человеческая так обмирает при воспоминании о смерти отчасти от слабости веры, отчасти от любви к вещам мирским. Не знает содрогания тот, кто вслед за апостолом с полной уверенностью говорит: «Живем ли - для Господа живём, умираем ли - для Господа умираем. И потому живём ли, или умираем - всегда Господни». Тот же, кого Господь однажды взял под Свою охрану, умереть не может. От того-то возглас пророка, доказательство бесстрашного ума: «Если приду в средоточие смертных теней, не убоюсь, ибо Ты со мною».
·
Ведь никогда Господь не оставляет тех, кто всего себя вере в Него препоручил, но охраняет их, как зеницу ока Своего. Ибо Он Господь и жизни, и смерти; смерть Ему - ничто, и живы все, кто верой к Нему примкнул. Из бессилия веры рождается любовь к благам временным. Ведь если всем сердцем уверовали мы тому, что обещал нам Бог через Сына Своего Иисуса, легко обесцениваются все утехи этой жизни, и смерть, переносящая нас через эту тягостную, но краткую переправу, делается менее страшной. Восклицает тот мудрый еврей: «О смерть, сколь горька память о тебе!» Но что добавляет? «Человеку мир обрести от достояния своего». Не сказал «обрести божественность», ведь многие люди благочестивые обладали божественностью, и в ней они успокоились. Что сказано о достоянии, то же следует думать о почестях, наслаждениях, жене, детях, родных, друзьях, о красоте, юности, добром здравии, короче, о благах всякого рода, коих смерть лишает одновременно и благочестивых, и безбожников. Мы ценим нечто дорогое, но отклоняемся от него к более тягостному. «Но то, что удивит тебя, используешь против воли», - сказал некто мудрый не по-христиански.
Удивляться же следует тому, кто находит успокоение в вещах временных, преходящих, будто в благах собственных и вечных, хотя удобства эти и кратковременны, и пользоваться ими нужно не столько равнодушно, сколько с проявлением благодарности, и кто сколько раз возьмёт, пусть столько же возвратит. Ведь благами мира сего следует пользоваться как бы вскользь и мимоходом, не успокаиваясь в них и не наслаждаясь ими, как указывает апостол коринфянам: «Время уже коротко, так имеющие жён должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся, ибо преходит образ мира сего». Мы гости в этом мире, а не жители; по постоялым дворам, а точнее - по шатрам путешествуем, и не на родине живем мы. Вся жизнь есть не что иное, как путь к смерти, и путь очень короткий, но смерть есть дверь в жизнь вечную.
У иудеев законом предписано сделку заключать к определённому дню, и, чтобы сократить время, они понижают цены на товар. Сколь же малоценно для нас должно быть всё это быстротечное, подверженное случайности, которое, если даже случай не похитит, то уж обязательно отымет смерть. Прибавь к этому, что тот, кто бежит по стадиону, видит, какое расстояние осталось за его спиной, сколько ещё осталось до конечной отметины, знает, на сколько времени хватит ему полученной награды. Но никто из смертных не знает точно, будет ли он победителем завтра. Бежим мы, а смерть наступает нам на пятки, впрочем, мы сами носим её в своём теле. Жизнь мы даром получаем от Господа, но под тем условием, чтобы в любой момент возратить её обратно. И уж если придёт старость, которая и придёт-то к немногим, всяк поймёт: что есть век человеческий, бессмертным Богом установленный, если не кратчайшая дистанция, в которой мы, хотим - не хотим, беспрестанно спешим - спим ли, или бодрствуем, веселимся или мучаемся.
Влечёт нас непрестанный ход столетий бурным потоком в море, даже если нам кажется, что мы покоимся. Следовательно, если мы будем оценивать вещи земные краткостью времени, то цена их будет ничтожнейшая, ибо не имеют они даже определённого времени. От того, что считаем жалким, мы легко отклонимся. Как тот, кто не дома находится, но путешествует, находясь в палатке или в дороге, не слишком обращает внимание на удобства, ибо в скором времени оставит то, чему радовался, да и лишения легко переносит, так помышляя: «Здесь завтракаю, обедать же буду в другом месте». «Что видимо, - говорит Павел, - то временно; что невидимо - вечно.» И это важная часть христианской философии, которая приуготавливает нас к смерти, дабы мы учились созерцанию вечного и небесного, временное и земное презрев. Платон определил философию именно как размышление о смерти. Он же сказал, что размышлением, приготовлением и как бы упражнением он себя закаляет для борьбы, чтобы не быть, подобно Тиру, захваченным врагом. Нет ничего спасительнее этой мысли, поскольку в высказывании философа философов мы находим самый христианский смысл. И не созерцание математических формул, абстракций и платонических идей поможет нам лучше встретить смерть. Но если мы будем время от времени смотреть глазами веры на помыслы человеческие, то увидим, что верующим в Него Бог обещал через Сына Своего добрый конец, но плохая кончина грозит неверующим и неповинующимся. Первые отвращаются от прегрешений, вторые призывают на себя тяжкие мучения. Есть вечная истина в некоторых учениях человеческих, но ни одно из них не даёт истинного блаженства. Вечен Тот, Кто обещал вечность, вечен Тот, Кому Он обещал; вечны те, кому обещает.
Посвятившие себя вере получают вечное счастье, нерадивые же - вечное несчастье. Это размышление о смерти есть размышление об истинной жизни. Оно не только помогает, как обещал Философ, душе менее тягостно покинуть телесное обиталище, но главное, чтобы дух с ликованием, устремляясь словно из темной и неприятной темницы, рванулся вверх к блаженной свободе и к тому истинно любимому свету, которого не знал ночью. «Тело, подверженное порче, отягощает душу, и земное существование подавляет помышления». Об этом же восклицает божественный кифаред: «Выведи из темницы душу мою, чтобы исповедал я имя Твоё, Господи».
Высшее счастье человека - созерцать и славить Творца, Искупителя и Повелителя своего. Для того ведь и создан человек. Счастье это человеческое часто прерывается слабостью к тем мелочам, которые видятся нам столь необходимыми, столь злыми и столь опасными. Так же точно и блаженный Павел, отягощённый плотским обиталищем, жалобно вздыхая, восклицает: «Несчастный я человек! Кто освободит меня от сего тела смерти?» Ведь видит он, что в высшей степени блаженны те, кто обитают в доме Господа, восхваляя Его во веки веков. В таком состоянии пребывают люди истинно благочестивые, которым позволено телесно жить на Земле, в то время как сокровище, сердце и общение их на небе пребывает. Но не многим таковая твердость дана, не всем дано, как Павел говорит: «Для меня жизнь - Христос, и смерть - приобретение». И: «Жажду разрешиться, и быть со Христом».
Мы готовим это утешение для самых слабых, но всё же пример совершенных для них как бы стимул к укреплению духа. Всю жизнь необходимо упражняться в помышлении о смерти и будить постоянно искру веры, чтобы она возросла и окрепла. Соединённая с той искрой любовь привлекает надежду, от постыдного отклоняющую. Ведь никаким временем сами мы не владеем, но время дано Богом; и если его не хватает, то следует испрашивать его непрестанными молитвами и обетами, а если даётся время, нужно славить, чтобы времени было больше. Где вера сопрягается с большой любовью и надеждой, там меньше страх. А что большинство так страшится размышления о смерти, так то большей частью, как было уж сказано, от слабости веры. Но чтобы от Господа обещанное получить, нужно, чтобы была определённейшая уверенность. Так как Он - единственный, истинная природа, который Сам Себе отказать не может.
Ему поёт тот замечательный псалмопевец: «В вечности, Господи, пребывает имя Твоё, на небесах и в веках истина Твоя». Он про Себя говорит в Евангелии: «Небо и земля прейдут, слова же Мои не прейдут». Что же Он обещал? Обещал Он победу над смертью, победу над плотью, миром и Сатаной, обещал отпущение грехов, обещал сто крат в веке сём и жизнь вечную в будущем. Но за что обещал? За праведность нашу? Вовсе нет, но благодатью веры во Иисуса Христа. Даже когда мы ещё мирскими были, некогда дал Он нам подпись благодати, которую подписал собственною кровью и укрепил свидетельством бесчисленных пророков, апостолов, мучеников и девственниц, которые своею кровью также расписались. Подтвердила и единая церковь святых.
Всё же добавил Дух ещё нечто укрепляющее, чтобы даже частично не могла пошатнуться наша уверенность. Не ограничилась этим благость Господа, но показал Он победу очевидным и необыкновенным примером Сына Своего единосущего. Так что Он победил, и особенно тело Своё победил, и всего Себя нам посвятил. Владеем ли мы собой, если мы не можем удалить из себя червоточину? Христос - наша справедливость, Христос - победа наша, Христос - надежда и защита наша, Христос наш триумф и венец. «Родился младенец», - но не умолчал Исайя, что: «Для нас родился, нам дан». Точно так же нас научал, излечил нас от недугов, изгнал демонов, ради нас голодал и жаждал, ради нас подвергся поруганию, ради нас перед самою смертью поражён был тоскою и мукой, ради нас истёк кровью, ради нас был и убит, ради нас и умер и воскрес, наконец, ради нас сидит одесную Отца. Все должные муки ради нас на Себя обратил, нам передал то возвышающее, что должно укрепить дух слабых человеков от их печалей.Он указал путь победы, дал стремление бороться и в избытке помогает борющимся. Так Он побеждает в нас, если мы в Нём пребываем. Пребываем же в Нём верой и любовью.
Где отыскать свидетельство, которое нам спокойствие возвращает? В каноническом Писании, где читаем мы слова Бога, а не человеков. Оно требует не меньшей веры, чем если бы Сам Бог уста Свои отворил. И посмею сказать, иногда и большей. Ведь если Бог через некий сотворённый образ говорит с тобой, вполне возможно, что некоторые благочестивые люди засомневаются в этом, ибо образ тот может скрывать обман. Все эти сомнения в нас искореняются непреходящим единством Церкви Католической. Свидетельством этим, следовательно, вся жизнь осмысляется, и оно есть наилучшее приуготовление к смерти. Точно также сказал апостол: «Чтобы мы терпением и утешением из Писания сохраняли надежду.» И вновь тому, кто стремится узнать, скажу, как и когда Христос окончательно победил. Победил Он плоть и указал, что дух должен побеждать, хотя и содрогаясь своей природой человеческой, подвластной смерти, и сказал Отцу: «Но пусть будет не как Я хочу, но как Ты». И в другом месте о Себе сказал: «Пришел Я не для того, чтобы исполнить волю Мою, но Того, Кто послал Меня».
Ничто не страшно натуре человеческой, которую Христос без поддержки не оставляет, если мы себя целиком укрепляем и подчиняем Божественной воле. В тяжелейших порывах скорби всегда лучшего Наставника и славнейшего Царя имеем в душе: «Господь делает то, что благо в глазах Его». Эти слова не магические, но надёжнее всех магических формул. Кто их от души произнёс и в них твёрдо стоял, тот не отчается, даже если всё полчище адского Зла бросится на человека. Всемогущ Тот, Кто сражается за нас, о Нём сказано в псалме: «С Ним самим я в мучении, спасаю я Его и прославляю Его». Когда слышишь «с Ним самим», не думай о своих друзьях, но надейся на поддержку могущества Господня. Когда слышишь «спасаю я Его», не отчаивайся духом, если и дальше скорбь мучит тебя. Он сделает, без сомнения, то, что обещал, и воскресит, когда освободит тебя, спасая от зла. Когда слышишь «прославлю Его», то будь Христу соучастником в кресте Его и в славе будущей. Но помни, что этому предшествует: «Воззвал Он ко Мне». Ты должен воззвать, воззвать к Господу, а не к защите мира, не к людям твоим и не к твоим заслугам, но к Господу, Который один от зла может избавить. Нет ничего более непрочного, чем человеческая природа, и, наконец, всякий содрогнётся при упоминании несчастий жестоких и ужасных. Умолчу ли я о грозах, землетрясениях, морских наводнениях, земных пропастях, войнах, разбойничьих нападениях, убийствах, зельях отравительниц? А кто подсчитал все виды болезней? И среди них чем дальше, тем ужаснее и мучительнее, так что при одном помышлении о них трепещет человек; например, эпилепсия, паралич, изъязвление, помешательство. Вслед за этим упомяну о частых набегах чумы, против которой бессильны лекарства медиков, так что истинно сказано: «Тысячей способов гибели единая смерть мучит несчастных». Кто может сделать так, чтобы мы и телом и душой, столь немощные, такой неистовой буре могли противостоять на равных? Безусловно, сделано это для нас Тем, Кто не приблизившись к греховному, сидя одесную Отца, помогает немощи нашей. Он превзошёл мир, выдержав трудный бой ради благочестивых людей. Под миром же подразумеваю ветхого человека с деяниями и стремлениями. Впрочем, с миром можешь связывать людей, преданных миру сему, которые никогда и ни за что от него не отвратятся, и со всей силой будут бороться против Христа и учеников Его.
Нас же к сему поединку воодушевлял Господь, говоря: «Уверуйте, ибо Я победил мир». Сколь чужд Он был вожделению к мирскому, когда говорил: «Сын человеческий не имеет, где преклонить голову Свою». Ведь где кто-нибудь преклонит голову, там успокоится душа его и как бы уснёт. Сколь же жесток и нечестив мир сей, знают те, кто серьёзно и благочестиво пытался жить во Христе. Вожделения наши Он на Себя принял, и принял на Себя наши грехи, нас искупая мукою, проистекающей от наших страстей и деяний. Кроме того, Он освободился во Господе: от поношения, бесчестия, от засады, от властей, распятия, смерти. Чего не сделал мир, чтобы полностью уничтожить имя Христа? И вот Он жив и цветёт на небе, равно и на земле. Победил же Господь не для того, чтобы мы спали, но для того, чтобы не отчаивались. Врага нам Он оставил не полностью умертвлённым, но ослабленным и побеждённым, и нам в бою уготовил венец славы. Если ты ищешь, как победить мир, Иоанн, искреннейший ученик Христов, учит: «Победа, которая одолевает мир, есть вера наша». Истинная надёжность прочно связана с Господом, и нет сомнения, что под Его предводительством и защитой ты станешь победителем. Тяжек груз грехов, с которым мы родились, к несчастью, но более несчастен тот, в ком и после крещения грехи разжигаются, ибо душой и телом погружается он в Тартар. Это бремя, каждому из нас нестерпимое, Господь на Себя принять решил, и как предрёк Исайя: «Учение мира нашего на Нем, и гноем Его мы излечились». Также и апостол: «Ибо незнавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нём сделались праведными перед Богом».
Грех - единственное, что порождает вражду между Богом и человеком, как учил Исайя. Но милосердный Отец, не найдя уже искупительной жертвы, могущей очистить от совершённых злодеяний род людской, послал Сына Своего, Агнца, непричастного совершенно к бесчестью, чтобы этой поистине чистой жертвой мир сблизить с Собой. Скажет некто: «Если Христом грех побеждён, то как получилось, что жизнь всех смертных во всех отношениях исполнена грехом?» Скажу я сейчас и о добром в людях. Не во всём грех, но людей он сокрушает; не то, чтобы в нас его совсем нет, но в нас он не царствует, как царствует в тех, кто не укрепил надежду свою опорой в Господе Иисусе Христе и служит вожделениям своим. Павел призывал: «Мы не допустим, чтобы грех правил в нашем смертном теле». Осталась в нас материя, с которой должно бороться, но освящено то оружие, защищаясь которым мы останемся в живых. Так свершается для нас справедливость Божия, не из деяний наших, но из благодати Бога. Но остался Сатана, отец прегрешения и смерти, властитель сумерек, чья сила и злобные ухищрения никогда не бездействуют и, пока страшатся сыны света, взывают, трепеща, к Отцу: «Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого». Это тот искуситель и порицатель братьев, который, по словам святого Петра, «кружит повсеместно аки лев рыкающий, ища кого поглотить». Но нападение его Господь учит так побеждать, как Сам победил.
Многократно приступал он к Господу; это же подразумевает Лука, когда говорит: «И оставил Его до времени». Но всегда он уходил побеждённым. Каким образом побежденным? Щитом Писания отражённый, мечом слова Божьего пронзённый. Следовательно, всякий раз, как приступит к нам тот, кто сражался с волей Божественной, выраженной в Писании, будет он пронзен мечом Божественного Слова. Поможет нам посох веры, утешающий и подпирающий нас в сём путешествии, и всякое слово св. Павла, сказанное в Церкви. Если мучил его нечестивый, говорил он: «Изыди, Сатана». Лучше для тебя следовать Богу, призывающему к вечному блаженству, чем Сатане, соблазняющему к вечной гибели. К лучшей доле приводит вера. Отсюда Пётр: «Ему оставайтесь в крепкой вере». Верь писанию и храни уверенность во Христе, и победа в твоих руках. Есть и такого рода демоны, которых не изгонишь ни молитвой, ни постом. Но у тебя есть два других оружия. Вероятно, Сатана, много раз безуспешно приступавший к Господу, при распятии употребил все свои уловки, когда увидел, что близится смерть. Это последний бой, от исхода которого зависит либо вечный триумф, либо несмываемое пятно.
Ведь сказал Он: «Пришёл ко мне князь мира сего, и не нашёл ничего во Мне». Нет сомнения, что дерзнув на Господа, Сатана дерзнёт и на члены Его. Но как он Христом в нём Самом побеждён был, точно также Христом побеждён и в нас. Когда нападает он на тех, в ком Христос верой и благодатью обосновался, то войну ведёт с самим Христом, в Коем, пока упорствуем, всё постыдное в нас побеждается, как и самим Господом было одолено. «Всё можем, - говорит апостол, - в Нём, меня укрепляющем». Сатана, с которым у нас столкновения, назван «князем мира сего» не потому, что закон его во всех частях творения, но оттого, что он в известной мере правит теми, кто ценит мир. Но Тот, Кто нас оберегает, Господь неба и земли, одно повеление которого сильнее, чем вся толпа демонов с орудиями их, Он один может приступить к дому их и, самих связав, забрать имущество их.
Что ещё остаётся из искушений? Смерть, скажу я, помышление о которой всё омрачает. От неё нельзя ни бегством спастись, ни силой её изгнать, ни увернуться от неё искусно. Первое состояние природы в том, чтобы всякая существующая вещь ее оберегалась. Но и смерть этому чувству природному угрожает гибелью, тем более ужасной, что разъединяет взаимосвязанное. Нет более тесной связи, нежели связь тела с душой. Кротость, благость, доброта Господа смягчает этот ужас для нас. Прежде всего не так уж тяжек для нас должен быть страх смерти, да и сама смерть; если это нами овладеет, то сие постыдно и горестно. И Он захотел, чтобы никто из святых, сколь угодно замечательный, от этого не был свободен: ни верный Авраам, ни столь любимый Моисей, ни Давид - муж сердечный, никто из пророков, ни Иоанн Креститель, который свидетельствовал величие Господа, ни Мать, необыкновенно любимая, ни даже тот из учеников, которого Он возлюбил более остальных. От первого человека и до истребления мира, всем определено однажды умереть. Отчего пошла греческая поговорка: «Смерть рядом с юностью», которая относится в равной степени ко всем: королям, первосвященникам, сатрапам, равно как к беднякам и нищим. Кому же не хватит спокойствия терпеть это зло с такими людьми, в столь большой компании? Ты, хочешь - не хочешь, воздавая должное природе, избегаешь того, чтобы ко всем святым присоединиться? Тот, Чья природа была бессмертной, ради тебя сделался смертным. И ты, рождённый смертным, столь часто заслуживая смерть, испрашиваешь себе одному из всех бессмертие? Только то обдумай, сколько и каких будешь иметь братьев, и сразу успокоишь душу твою. К тому же вовсе не постыдно, что все мы умрём, как не стыдит нас, что мы рождены были, или что были созданы людьми, а не ангелами. Это первое, и отнюдь не незначительное утешение в мыслях о смерти. Ещё более действенно будет, если извлечём истинный смысл из того, что мы ещё не разбирали. Смерть мучает многих, помышляющих, как бы сохранить удобства. Тогда они воображают себе: милый восход солнца, прекраснейшая картина неба, красивые виды мира, пробуждающегося весной, игры, застолья, жена, дети, дом, виноградники. Но открыть следует и второй глаз, которым ты увидишь, сколь больше ты оставляешь зла, чем добра. К тому, что само по себе видится благом, сколько примешивается бедствий и горечи. Возвращается память назад через все ступени жизни: какое нечистое зачатие, какое опасное вынашивание, какое несчастное рождение, сколь доступное злу детство, сколь подвластная беззакониям юность, сколь загрязнённая грехами молодость, сколь поглощена заботами зрелость, сколь горестна старость.
Я не знаю, сможешь ли ты отыскать кого-либо счастливо рождённого, чтобы Бог позволил ему пройти от самого зачатия через всю вереницу деяний времени до старости, наслаждаясь благом, претерпевая зло, и вернуться в первоначальное состояние. Насколько заметно неразумие в том, чтобы снова до такой степени волноваться, когда следует уже оставить всё это, отчего мы бы отказались, если бы нам было позволено обрести с самого начала. Умалчиваю теперь о тех бедах, которыми так затруднена эта жизнь,так что какие-то язычники высказывали мнение, что человеку от богов (я передаю их мысли) дано не столько благодеяния, сколько, как видно, возможности для погибели. И тот замечательный поэт произнёс, не сомневаясь: «Нет живого существа несчастнее человека». Впрочем, если ничтожен для тебя авторитет языческих корифеев, сам святой Экклезиаст, не сомневаясь, писал: «День смерти лучше, чем день рождения».
Столько о зле, но теперь о благе. Усвой мысль, сколько забот и тягот доставляют богатства, от коих ныне ты не можешь освободиться. Насколько больше алоэ, чем мёда, горечи, чем сладости, приносит жена, из-за чьей любви ты боишься смерти. Сколько волнений приносит обучение детей, их болезни и постыдные поступки. Присовокупи всегдашнюю склонность души человека к худшему. Так что, если не для всех, то уж для большинства верно высказывание Августина: «Кто старше, тот и неправеднее». Наконец, справа положи удобства сей жизни, а слева - неудобства, и взвесь краткость всех возрастов, через которые мы проходим. Детство вообще не чувствуется, юность пролетает, будто кто гонится за нею, молодость исполнена различных забот, старость застаёт врасплох неразумных. Что же всё это представляет в сумме, если не точку в той вечности, к которой мы движемся, если прожили благочестиво, и которой лишаемся, прожив нечестиво. Созерцание вереницы вещей не есть облегчающее средство против страха смерти. Другое, и более действенное, то, что Господь, умирая, свершил для тебя, дабы смерть, которая ранее была переходом в преисподнюю, ныне стала бы дверью в небо, и что прежде было началом вечных мук, теперь сделалось бы доступом к небесным радостям; чтобы смерть для верующих во Христе стала не только не проклята, но и всячески благоприятна. И Он дал нам вернейшую надежду, что не пропадёт никакая часть человека, и тела воскреснут к жизни в новейший день, и уже в прославленные эти тела возвратятся путешественники - души, не как в тяжесть, но как в отраду. И из смерти сразу попадает на место суда, чтобы избавиться от того, что нас ныне мучает.
Остаётся из всех ужасное зло, воспламенённое в один костер, из которого Тартар отказывается хоть что-либо возвратить, всё пожирая и никогда не возвращая поглощённое. Это - бездна отчаяния, и, как говорится в Апокалипсисе, «смерть вторая». Всякий поразмыслит, какова сия жизнь, где бессмертие есть худшее зло, где самое мучительное - демоны и сообщество с нечестивыми людьми, где никогда не гаснущий огонь, по сравнению с которым наше пламя - чистый лёд. Прибавь сюда, что это пламя - наименьшая часть таковых страданий, что человеческий рассудок их не представляет, как и счастье благочестивых. В несчастьях, в бедах тяжелейших и длительных всё же даётся надежда на облегчение, словно звёздочка, мерцающая вдали в кромешной мгле, но геена, вместе с наивысшим злом, обладает и наивысшим отчаянием. Этот ужас превосходит любой другой ужас, но и его однако Искупитель смягчает для нас. То есть Он устрашился в саду, и был охвачен смертельной тоской, когда истекал кровью, - это слабость нашей природы. То, что Он воскликнул, распятый на кресте: «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты оставил Меня? - это, показывает, что душой Он глубоко почувствовал ужас геенны. Что же остаётся покинутым Богом, если не крайнее отчаяние? Не должно удивлять, что на Себя принял это преходящее состояние Тот, Кто принял на Себя грехи всех, чтобы зло, непобедимое для человеков, сделать в милосердии своём победимым. И не уменьшает это достоинства Искупителя, но показывает невыразимую Его любовь к роду человеческому. Вдохновлённый подобным Давид говорит в Псалме: «Охватывают меня печали смерти, и изобилие несправедливости беспокоит меня, и захватывает меня петля смерти». Мы геенну заслужили, Он ужаснулся для нас, чтобы, если подобное чувство овладеет нашими душами из-за преступной совести или из-за слабости нашей натуры, не оставались бы мы сами по себе, но во внимательных очах Христовых, даже отчаиваясь, надеялись. Отчаиваться позволено плоти, отчаивается разум, но из самой глубины вера взывает к Господу, как Иона, уже проглоченный, из чрева китова воззвал и был услышан. На это ведь указует и псалом, где прилагается: «В терзании моем взываю к Господу, и к Богу моему обращаюсь, и услышал меня из святого Храма СВОЕГО». Храм Бога есть Церковь; она есть крепость веры, город Сион силы нашей. Так что, если кто-нибудь из самой бездны осветит мольбу еще и живой искрой веры, то будет услышан. Следовательно, когда люди погружены в бездну, вера всё же восклицает вместе со святым Иовом: «Даже если мучает меня, буду надеяться на Него». Ведь это согласно с уверенностью закона учителя Авраама: «Против надежды в надежду верить». Доброта Господа усмиряет и подавляет такое зло, такие беды настолько, чтобы они могли нас беспокоить и устрашать, но не в силах были бы погубить; поистине, даже крайние убытки оборачиваются для нас к вящей выгоде. Чем же может повредить грех примкнувшим к Христу? Чем? Если там, где изобиловал грех, изобилует и благодать, и более Он возлюбил того, кому более отпустил грехов? В чём преуспеет Сатана, нападающий на члены Христовы? В чём, если увеличиваются награды их, и венец освещает их?
И даже зло смертного состояния, общее у нас и с благочестивыми, и с нечестивыми в равной степени, мягкость Искупителя обращает для нас или к выгоде, или к лекарству (впрочем, и это к выгоде). К выгоде, если свободные от греха, терпеливо возносим к Господу любовь за всех; к лекарству, если то, что остаётся в нас, следует очистить операцией или прижиганием, или горьким снадобьем. Для этого существуют болезнь, бедность, старость, вдовство и всё остальное, чем наполнена вся жизнь человеческая. Если нами завладели отчаяние и поношение, то это инструменты Сатаны, и вместо лекарства - яды. А если столько от этого претерпевают, потому что спастись не могут, те, многие в числе, кто душой не познал Христа, непрестанно мучаясь смертью, - это суть скорби природы. Если же словно из благосклонной родительской руки, послушно и даже с чувством благодарности помышляя, сколь более тяжко мы заслуживаем, и сколь более страшно Христос невинный претерпел за наши заслуги, то нет уже скорби, но есть целительное лекарство или приумножение небесных даров. Там, на небесах, следует принести благодарность милостивейшему Родителю, который кнут Сыну передал, но иногда излечивал мягкими и кроткими лекарствами язвы наши, чтобы пожалеть в веке грядущем. Достойна восхваления доброта нашего Властителя, который многих Своих наделяет мужеством и венчает величием.
С обеих сторон польза: разве не видна польза, когда, излечиваясь от опасной болезни, человек проглатывает горькую пилюлю, лёгкое и временное мучение, и изгоняет опасность смерти и вкушает сладость постоянного здоровья; или когда воин из-за одночасового боя, всю жизнь стремится к наивысшему богатству и наивысшим почестям. И всё это при любом условии Господь наш милосерднейший приводит к Себе, если только ввысь к этому предпочтительному знаку глаза возведём. Приводит к Себе всё зло наше, и обращает всё зло в нашу пользу и славу Себе, чем приобщает нас через веру к Себе. Что же выигрывают те, кто, обратив глаза на вещи бедственные от Христа, на Бога ропщат? То страдание, которое должно терпеть по необходимости, они себе удваивают, или, вернее, удесятеряют, и зло лечебное обращают для себя в смертельный яд. Это, бесспорно, высшая и надёжная философия, и если некто, будучи здоровым и сильным, усердно упражняется в размышлении о смерти, то его смерть не захватит неподготовленным.
Из того, что сказано, можно исчислить четыре вида смерти: духовную, природную, преобразующую и вечную. Природная есть отделение души от тела. Духовная есть отделение душой от Бога. Подобно тому, как душа есть жизнь тела, так и Бог есть жизнь души. Эта смерть производит природную смерть, что неизбежно связано, как благоразумно и благочестиво полагали старые теологи. Из обеих этих смертей рождается смерть: в геене, если соединяются между собой смерть духовная и смерть природная. Ведь после смерти тела нет места раскаянию. Остается смерть, преобразующая нас из образа ветхого Адама в образ нового Адама, который есть Господь наш Христос. Эта смерть есть отделение плоти от духа. И не будет удовлетворительной эта борьба, и нет никакой надежды на победу, если Дух Христа не поможет немощи плоти нашей. Но благодать Его убивает в нас ветхого человека, чтобы были мы водимы уже не духом нашим, но Духом Божьим, и не для себя жили, но жил бы Христос в нас. И я не знаю, чтобы смерть, более счастливее чем эта, выпадала кому-либо на долю в этой жизни. Но милосердие Господа считает достойным восполнять собою то, чего у нас не хватает по слабости. К такой смерти должно стремиться и всю жизнь со всем усердием о ней должно размышлять. Подобно тому, как писал Павел коринфянам: «Всегда носим в теле мертвенность Иисуса Христа, чтобы и жизнь Иисуса открылась в теле нашем». И он призывает: «Умертвите земные ваши члены». Не приказывает вырвать глаза или отрезать руки, или проклясть единородные члены. Но какие члены? Он добавляет: разврат, грязь, похоть, греховное вожделение и алчность. Толпа человеческая оплакивает умерших, но святой Павел благославляет смерть: «Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге». Эта смерть - мать жизни духовной, подобно тому, как грех - отец смерти духовной, и даже смерти в геене. Но наоборот в эту смерть поколениями несут себя большинство смертных.
Как мы ужасаемся при воспоминании о смерти телесной! У древних для этого был ненавистный кипарис, который имели обыкновение наряжать в траур, и сельдерей, которым опоясывали могилы. И сегодня есть такие, кто употребляет дым редких благовоний для заклятий, чтобы, как я полагаю, по I этой же причине окуривать захоронение. Но смерть ' духовная ужаснее шестисот смертей телесных, и к ней, вдобавок, стремимся с ликованием, торжествуя, когда творим зло, и радуясь из-за вещей худших. Когда опасность, что душа покинет это несчастное тело, проходит, мы чувствуем себя счастливее вышедшего из темницы на свободу узника. Насколько более справедливо это чувствовать всякий раз, когда мы подвергались опасности, что Бог откажет душе нашей в жизни вечной. Дом, в котором есть покойник, мы зовём скорбящим и проходим мимо поскорее, потупив взгляд. Напротив, разумный человек рассудит намного вернее, что лучше идти в дом скорби, нежели в дом застолья. В скорби опечаливаемся природой. Но эта печаль производит в нас непреходящее здоровье, потому что она от Бога, ибо пока призывает Он нас снова и снова к раскаянию, значит не отдаёт нас греху навечно. Счастливо разнятся те скорбящие, кто оплакивает телесную смерть другого, от тех, кто принимается скорбеть о себе самом, погибнущем смертью более тяжкою. Что же предпочтительнее: проглотить горькую пилюлю, чтобы кратковременным мучением получить постоянное здоровье, или выпить на пиру сладкий яд, чтобы краткое наслаждение привело к гибели?
Но какое множество вещей не имеет никакого смысла, так что пьяные поют в публичном доме, рукоплещут себе те, кто приумножил свои богатства, торжествуют те, кто преступными средствами пролез к славе. Не толпа ли людская призывает жить, утопая в роскоши и наслаждениях? Но те, кто так живут, дважды мертвы. Во-первых, потому, что не имеют Духа Божьего, затем потому, что уже сейчас - дети геены.
Подобно тому, как плотская жизнь благочестивых смертных проходит в службе Богу вместе с Христом, точно так же в том, кто отдал себя плоти, скрыта смерть в геене и эта участь им до страшного суда.
Грешника в этой жизни только надежда отделяет от геенны. Доколе дышит человек, есть надежда на прощение. Однако еще и еще раз следует заметить, что надежда, не проистекающая от веры и любви, просто обманывает нас. Так льстит себе некто: я молод, наслаждаюсь этим миром, зато в старости позабочусь о благочестии. Но, чудак, что сулит тебе старость? Другой говорит: пока я в цветущем возрасте, буду ублажать себя, а когда женюсь, начну жить благоразумно. Но, льстящий себе, откуда знаешь, будешь ли ты жив послезавтра? Возможно, есть такой, кто думает так: когда-нибудь стану монахом, тогда буду оплакивать прегрешения жизни, а пока стану наслаждаться миром. Кто обещал тебе, что жизни хватит, чтобы исполнилось желание покаяться в стремлении к наслаждениям? Но может ли кто-либо быть уверенным в этом? Только любовь Христа в силах вернуть грешника к сердцу Его. Но Он свободно дает тем, кому хочет, и когда хочет. Несомненно, что это касается грешника, уже сейчас находящегося в геенне. Но не страшная ли слепота это, что человек, находящийся уже в таком ужасном состоянии, намечает себе день, в который намерен исправиться? Ему, упавшему в яму или брошенному в темницу, хорошо видна торопливость ведомых. Из ямы призывает он поддержки человека и, находясь в такой беде, не молит непрестанно Бога о помощи, который единственный воскрешает мёртвых.
Всякого, кто усердно размышлял в жизни о преобразующей смерти, сильнее испугает смерть духовная и смерть в геенне, и меньше напугает смерть его тела, которая не отделяет от Бога, но ближе соединяет с Богом, кладёт раз и навсегда конец всем печалям, которые докучают в этой жизни со всех сторон, и переносит в вечный отдых. Ты скажешь: переносит в покой, но души благочестивых. Правильно! Смерть же грешников ужасна. Следовательно, пока живёшь и пребываешь в силах, де лай так, чтобы оказался ты в числе праведных. Вед прав и тот, кто сердцем познал и проклял непра ведность свою, и, устрашённый геенной, бежал к убежищу Божественного милосердия и целитель ным лекарствам раскаяния. Но те, кто всю жизнь как будто они бессмертны, предавались своим стра стям, к голосу Бога, всякий раз так ласково призы вавшего к раскаянию, были, как говорится, словнс «глухие с торонейского побережья», удивительнс ли, что будут в замешательстве, когда крайняя необходимость станет награждать их, когда придави' их последняя неизбежность? И тогда, вместе с болезнью, приходят не кто иные, как врачи, наслед ники, предъявители завещания и претенденты нг него, кредиторы и должники, жена и дети, экономы и слуги, друзья и враги, похороны и погребение, исповеди, распределение и разборы, восстановление и умилостивление, различные угрызения совести, и, наконец, догматы веры. Добавь сюда -мир, который, из-за чрезмерной любви к нему, он оставляет против воли. Сверх того, сама смерть тела, к которой он не готов. И, наконец. Сатана, который тогда мучит его всеми способами, геенна, навязывающая, приносящая все личины своих страшилищ. Разумеется, для этой вереницы дел не
хватит такого кусочка времени, но все старания следует направить к тому, чтобы к этому концу и к тяжелейшему этому бою человек пришёл как можно лучше подготовленным. Кто-нибудь спросит: каким образом можно сделать? Послушаем хорошего совета Экклезиаста: «Помни,- говорит он,- Создателя в дни юности твоей, до того как пришло время скорби твоей». И было сказано еще: «До суда готовь справедливость свою, до слабости употребляй лекарство и до суда спрашивай себя, и обретёшь умилостивление во взоре Бога. До слабости низменное открой в себе и вовремя обнаружь немощь свою».
Целительный был бы совет, если бы известен был нам день смерти. Теперь же гораздо более следует так делать, что все дни должно иметь как последний день, так как не знаешь, когда он наступит. Пока мы живы и здоровы, устраним, насколько это возможно, пустяковые дела; и прежде чем недуг прикуёт нас к постели, приведём в порядок дом наш. Прежде всего нужно помнить Создателя, дабы через искреннюю исповедь и раскаяние соединились мы с Ним в любви. Проверяем совесть нашу, удаляя всё, что найдём в ней враждебного Богу, чтобы, когда болезнь протолкнёт нас к судилищу Бога, нашли мы умилостивление. Те, кто в цветущем возрасте не склоняет головы перед Богом, - разве не видим мы, как унижаются они, если тяжёлая болезнь угрожает смертью?
Но насколько угоднее Богу, если вместо того, чтобы запоздало проклинать недуг, мы сразу принимаем Его по доброй воле. Повергнем себя во взгляде Божьем вместе с евангельским мытарем и грешницей, слезами, милостыней, молитвами и другими благочестивыми делами умилостивляя гнев Божий, и смертное недомогание будет также временно, как и жизнь наша.
Некто пугается Писания, как будто там скрыты некие скорбные предначертания. Это - слабость нашей плоти. Напротив, Писание, друг мой, создано не для того, чтобы ты умер скорее, но - спокойнее. В этом случае намного счастливее удалиться в монастырь от мешающего достояния, чтобы всё наследство со всеми заботами оставить детям. Впрочем, у кого есть дети, или братья, или другие законные наследники, тот должен предусмотреть, чтобы при разделе имущества не вспыхнула вражда между братьями или родственниками, а у кого нет - чтобы не оставить после себя возможность для преступления и грабежа. Короче, так нужно это всё распределить и решить будучи здоровым, чтобы не было нужды неуместными заботами такого рода терзаться в болезни. Далее, если некто замешан в какие-нибудь запутанные дела, например, о браке, о церковных должностях, об обетах, о помиловании или примирении, - такие дела надо разрешать в добром здравии, не оставлять эти треволнения на последний день.
Правильно поступают те, кто, умирая, прощает оболганных наследников; но более обдуманно поступают те, кто делает это в здравии, потому что часто ошибочно исполняют. Равным образом правильно поступают те, кто, готовясь к смерти, слагают с себя обиды к тем, кто их оскорбил, и, в свою очередь, просят себе прощения, если пред кем-нибудь как-то провинились; но более угодно Богу и для спокойствия совести безопаснее, если то же сделать здоровым, не из страха смерти, но из любви к Христу. Правильно поступают те, кто завещает часть своего состояния в помощь беднякам, но много любезнее Христу жертва, если при первой же возможности в меру облегчишь бедность. И не всегда достанется нуждающемуся то, что предназначил ему умирающий, а если и достанется, то уже не твоё это, а другого - то, что отдано.
Большинство больных такого рода, что не имеют уже времени принять решение; разве не упоминал я о внезапных и неожиданных случаях, пусть не всех они настигают, тем не менее все их ожидают, ибо могут всех поразить. Таким образом настиг случай того евангельского глупца, который, рассчитывая на долгую и сладкую жизнь, услышал вдруг: «Этой ночью похитят у тебя душу твою». Все молят о предотвращении смерти внезапной и непредвиденной. Ведь отовсюду слышим голос: «От внезапной и непредвиденной смерти избави нас. Господи». Чего же молят таковые? Разве не всегда неожиданная смерть ненавистна? Вовсе нет. Верно всячески заранее приготовиться к смерти, предваряя её благой жизнью. Почему же не молимся мы так: «От дурной жизни избави нас, Господи».
Но где вовне мы найдём смерть непредвиденную, которая в любом смысле ежедневно наполняет нас? С детства нашего что же мы слышим, если не стоны умирающих? Что другое мы видим, если не жестокую гибель, не траурные процессии? Не могильные памятники и эпитафии мертвецам? Если другие нас мало трогают, - сколько раз смерть щипала нас за ухо гибелью близких и родственников, напоминая нам о такой же неотвратимости природы, и друзей, с которыми взаимная любовь связывала нас теснее, чем родственников соединяет природный союз? А если и этого недостаточно - сколько раз нам самим напоминает о себе наша бренность? Есть ли среди нас тот, кто несколько раз в жизни не подвергался смертельной опасности: буря или разбой, война или землетрясение, чума или болезнь? Куда бы ни обратился ты, смерть затаилась в засаде. Дом для каждого - безопасное убежище. Но сколь многие погибли под рухнувшей кровлей? Земля - твёрдая почва, но разве не оседает она иногда, пожирая государства? Сам воздух, которым дышим и живём, часто несёт смерть, точно также, как пища и питьё. Наконец, голод и жажда разве не угрожают каждодневно гибелью, если не употребишь лекарство? О чём бы не говорил человек, всё напоминает о смерти. То же самое доказывает нам, что мы люди и смертны. Так чего же добиваются те, кто молит о предотвращении непредвиденной смерти, если не порицания собственной недальновидности? Ведь для неподготовленных смерть всегда неожиданна, даже если в столетнем возрасте придёт. Неожиданной называешь, а не видишь, что ты во всех отношениях смерть в себе носишь? Так был непредвиден потоп для нечестивых, смеявшихся над провозвестником праведности Ноем, пока он готовил ковчег, едящих, пьющих, сожительствующих, как будто угрозы Бога до них не касались. Так непредвиденно пришла гибель к содомистам, насмехавшимся над уходящим Лотом. То же произошло с ниневийцами, пришедшими к раскаянию только от проповеди Ионы. Всякий, кто узнает на себе гнев Божий, ожидает наказания каждое мгновение, нисколько не уклоняясь, по примеру Давида. Ужасен гнев Господен, но если сами себя низвергнем в раскаянье, в гневе своём Он вспомнит о милосердии. По Иониному предупреждению ниневийцы обратились в раскаяние. Но мы, оставаясь глухи к многочисленным предупреждениям Господа, молим об отвращении смерти неожиданной.
Столько примеров и назиданий внушает нам в забывчивой медлительности нашей, чтобы в любой момент были мы готовы, как пример Лота, Ноя и тех, кто был раздавлен рухнувшими башнями? Прибавляет подобное о тате в ночи, о верном домоправителе, о десяти девственницах, и всякий раз возглашает: «Бодрствуйте, ибо не знаешь ни дня, ни часа». Каким же образом придёт к нам смерть нежданная? Придёт она, но к непредусмотрительным, а точнее сказать, к глухим, слепым и неразумным; мы же обращение Господа слышим и своими глазами видим то, что Он нам показывает, и чувствуем то, чем Он нас отовсюду тревожит. И не важно, что Доминик видел, как говорит в своём сочинении, о последнем дне мира. Ведь человеку последний день жизни и есть последний день мира. Все знают, что по истреблению мир придёт к всеобщему суду, но всё же души поодиночке, как только оставят тела, предстанут перед своим судом, особым судом, нам неизвестным. Господь пожелал, чтобы срок обоих дней оставался нам неизвестен, в этом высказывая снисходительнейшую любовь к нам. Ведь когда мы видим ныне нестерпимое богатство и жестокость уродцев, что будут говорить они, если узнают, что жить будут долго? С одной стороны, немощные, как все смертные, узнав, что доживут определённо до старости, будут, в этом случае, откладывать размышление об уходе из жизни. С другой стороны, если узнают, что мало дней жизни, будут жить в томлении и печали, и многие деяния, полезные государству, оставят на правителей.
Теперь ясно, сколь благоразумна предусмотрительность Господа нашего, так как смерть для всех людей до такой степени определена, что каждый знает, что умрёт, также точно, как знает, что родился, и потому ни знатные, ни простолюдины не могут соблазниться пустой надеждой. С другой стороны, день смерти слишком неопределёнен, так что Господь не захотел открыть его даже Своим дражайшим. Он так сделал, чтобы нечестивые меньше вреда принесли добрым, и добрые, таким образом, удерживались от злых дел, будто на следующий день предстоит умирать, и так они устремляются к добрым делам, как будто жить долго будут. Кто же хочет знать о себе, те прибегают к услугам хиромантов, астрологов, физиогномистов, вакхических жрецов (дионисийцев), многочисленных халдеев и магов, чтобы узнать продолжительность своего века. Восклицает Экклезиаст: «Не знает человек конца своего». И мы хотим узнать о конце нашем от них, не знающих своего конца? Или Христос захотел, чтобы мы знали вечную истину, потому что знание это не освобождает от страха смерти, - потому помимо Христа учатся они у пустых людей? Или христианам по душе пример нечестивого Саула? Что же ему принесло злодеяние, если не двойную погибель?
Есть и такие, и вовсе не дурные люди, кто вымаливает у Бога какой-либо определённый род смерти, молят, чтобы погибнуть в определённом образе мыслей, чтобы в то время успеть покаяться и исповедаться. Более благочестива просьба тех, кто просит о смерти, наименее тягостной для близких их. Ведь эта просьба от любви проистекает. Но твёрже вера у тех, кто и род смерти, и продолжительность болезни препоручает Богу. Знает Он, чем нас освободит, и что для нас наилучшее, - то и даст. Есть бесчисленное множество форм смерти, и среди них некоторые - ужасны: или настигнет внезапно, так что некто прямо в застолье умрёт; или несёт тяжкие и долгие мучения, как паралич и ишиас; или имеет отталкивающий вид, как некоторые чернеют, захлебываясь мокротой; или отнимает язык и здравый рассудок, как апоплексия, помешательство и лихорадка. И другие всяческие виды смерти поражают людей, так что люди себя убивают, бросаясь в пропасть, либо верёвкой стягивая горло, либо пронзая себя мечом. Есть такие болезни, повреждающие рассудок, кои народ прозвал одержимостью демонами. Среди таких был некий человек, монах, одержимый демоном, страдания которого Златоуст, любя, облегчал.
Впрочем, есть смерть определённо нечестивая, и христианское благочестие требует молиться о предотвращении ее и страшиться. И напротив, видим, что некоторые угасают так тихо, что кажется, что они не умерли, а уснули. Но из того, кого какой вид смерти настигнет, нельзя ни о чём судить. И те, кто вместо сопоставления деяний человека рассматривают его бесславную, тяжёлую смерть, как законное наказание, - те судят случайно. Не может произойти, чтобы четвертованный подстрекатель мятежа попал в сообщество с ангелами; другой же, умерший во францисканской рясе и похороненный согласно обряду, изгнан был в преисподнюю. О том Бог позаботится. Различными способами Бог упражняет и очищает своих. Как я уже сказал, безболезненная смерть не обязательно проистекает из хорошей жизни, а добродетельная жизнь не обязательно предшествует хорошей смерти. Некоторые стремятся перед смертью к полной исповеди, помазаннию маслом и евхаристии; схожие личности, как видно, и те, кто иногда оставляет Крещение на самый последний день, и не прежде приглашают крестителя, чем врач признает, что в его искусстве мало защиты для больного.
Почему мы стремимся однажды достичь того, что ежедневно с рождения нам и должно, и возможно? Наилучший же совет, что всякий, прежде чем отойти ко сну, совесть свою тщательно иссповедует, и если какое-нибудь прегрешение обнаружит, бил бы себя в грудь, со слезами испрашивая себе милость Господа, и слёзно вымаливал Божественной помощи с четким намерением исправить свою жизнь. И никто не скажет, что не имеет времени сделать это из-за различных дел. Для столь необходимого дела достаточно четверти часа. Недолго произнести: «Согрешил я, прости». И этого достаточно, если говорится от сердца.
Никто, отходя ко сну, не скажет с уверенностью, что проснётся. Искренняя исповедь у священника, трижды или четырежды (или чаще в году) очищать совесть, - это придаёт наибольшее спокойствие и, по крайней мере, помогает умирающему не робеть на исповеди. С другой стороны, в момент смерти большое утешение - размышление о смерти Доминика и о сообществе со всей церковью, кое есть тело Христа. Полезно и в том, и в другом упражняться в жизни, чтобы частым повторением перевести это в привычку, привычку - в обретение, свойство - в натуру. Если совесть наша очищается от всякого следа греха, то выходит так, что мы причащаемся многократно хлебом мистическим и пьём из мистической чаши, поскольку это ведёт нас в два Таинства: исключительную любовь главы к членам тела своего и теснейшее сообщество, связь членов между собой. Что бы хорошего ни было в теле, всё это проистекает от его главы - Христа; что же есть хорошего в теле, то общее для всех членов.
Как в теле живых существ различаются члены, предназначенные для различных действий, так индивидуальное в сообществе существует, чтобы, как учил святой Павел, «если печалится один член, печаль ко всем достигла; если радуется один член, слава всему сообществу». Об этом, разумеется, говорится в Символе апостолов: «Святая Церковь - сообщество святых». Как в теле животном природа всё объединяет, так в теле мистическом - любовь, благодать Христова. Набожно поступают те, кто чувствуя близость смерти, посылают в монастырь, чтобы там молиться за страждущего. Но более действенное утешение, если больной размышляет, что Вселенская Церковь тревожится за свой член. Когда же говорю я «Церковь», то говорю о блаженном и многочисленном сообществе, кое наполняют пророки, апостолы, все мученики и девственницы, в коем Бог объединил все дорогие Ему души. Это вселенское братство молит постоянно Христа про единый член, где бы то ни было опасно заболевший, и своими заслугами, благодеяниями и молитвами страждущего поддерживает. И не важно для тебя, что Церковь эта не видна глазу. Не видишь ведь душу свою, чьим благопроизволением живут и движутся все члены тела. Не может быть бедной церковь, соединённая со столь богатой главой, «в которой вся полнота Божественности воплощена», не может ее покинуть член, поддерживаемый тысячами святых. Из любви и благоволения к нам Глава наш подвергся крестной муке ради нашего освобождения. Всё это в памяти своей повторим всякий раз, как с верой и должным благоговением причастимся телом Господним и кровью Его. Вспомним также, что все мы - одно тело, которое Его хлебом питается и из Его чаши пьёт. Не будет падать духом тот, кто, имея даже член немощный и усталый, голову имеет всё же всемогущую, и чтобы не увидеть себя покинутым, получает помощь от заслуг и молитв всей Церкви. От размышления о таких вещах тот, кто упражнялся в жизни в них с любовью, в смерти ещё большее утешение примет.
Лучшее в этих рассуждениях, чтобы смерть не застала нас неожиданно и непредвиденно. Должны быть оставлены любимые дети, дорогая жена, близкие друзья, сельское хозяйство, величественные построения, огромные богатства. Но воин Христа помышляет, как пренебречь всем этим; душа его как бы охраняет лагерь тела, во всякий момент ожидая звука трубы Императора, по которому надлежит вступить в сражение, всегда воодушевляясь таким голосом: «Позаботься о домашних твоих, ибо умираешь и не живёшь». Тело имеет не для дома, но для шатра походного, и не может спрятать там сокровища свои, но что для одного дня достаточно, в поясе носит, всегда бодрствуя на страже, всегда вооружено для боя против неожиданного нападения врага, не уклоняясь от опасности, лишь бы угодить Императору, Чьё имя носит. «Воинская служба - жизнь человека на Земле», - говорил св. Иов. Новобранца этой службы ободрял премудрый Сиpax: «Отдавая себя в служение Богу, стой в справедливости и страхе, и приготовь душу твою к искушениям». Профессия воина Христова - быть слугой Господу. Воину следует быть тщательно подготовленным к битве. «Стой в справедливости», а не в гордыни, которая поднимается против Бога. Спят и покоятся воины сего мира. Но воин Христа стоит, снаряженный для всякого доброго дела.
Лучшее же дело - хорошо умереть в Господе.
Наибольшую же уверенность против Сатаны даёт жизнь, прожитая честно. Вера не знает места встречи с врагом, надежда не поддерживает заболевшего, любовь изобилует стоящим и на страже. Но если жизнь, прожитая честно, прибавляет уверенности, почему прибавлено «в страхе»? Если ты справедлив, чего боишься? Если несправедлив, как стоишь? Сей страх не есть отец отчаяния, о коем Соломон сказал: «Мрачный страх низвергает, как любовь выбрасывает наружу». Но лучший страх в ночи. Святой страх сыновний остаётся во веки веков. «Кто стоит, - сказал апостол,- пусть смотрит». И далее: «Если стоишь в вере, не вознесись разумом, но бойся». Есть святой страх Господень, поощряющий добродеяния и отвращающий от злого, и есть гадкий страх раба, завлекающий в слабость. «В страхе я ушёл и спрятал талант свой в земле», - сказано. Но страх, спутник справедливости, делает так, чтобы мы, не доверяя другим людям, более ревностно охраняли Дух свой и более зорко служили дару Божьему.
Кроме того, вся справедливость человеческая, как бы ни была совершенна, всякий раз дрожит, вызываемая на суд праведности Божьей, ибо во взгляде Его найдётся неправедность и в звёздах земных, и в ангелах. Почему же мы, слабые, обитающие в глиняных жилищах, страшимся того суда, о котором Иов, подвергаясь от Бога, сказал: «Боятся все дела мои». И Павел, воин более испытанный, чем Иов, подвергаясь испытанию от Бога, говорил: «Не знаю во мне никакого зла, но не оправдан в том». А затем: «И приготовь душу твою к искушению». Различны формы искушений, которым подвергает Бог воинов своих, но самое тяжёлое искушение - смерть. Тогда, подбирая близкое сравнение, не стычка происходит, а высшая сила с Вселенной сражается. К этому конфликту всегда должен быть подготовлен дух. Что же сделает воин, неискушённый в битвах, который никогда не сталкивался с врагом, который не знает ни его воинов, ни его хитростей, уловок, ловушек, ни своей храбрости? Вести войну с известным врагом - большая часть победы. Ведь сильнейший воин, могущественный вождь св. Павел сказал: «Чтобы не окружил нас со всех сторон Сатана, не пренебрежём же размышлением этим».
Что удивительного, если тот, кто знает уловки и столь часто вступает в рукопашный бой, знает все виды опасности. Но приближает себя к огню тот, кто провозглашает, какое он завершил строительство, а сам лишь чуть возвышается над фундаментом. Также случается иногда так, мы видим, как бывает в войске мирском: кто кажется боязливым лагере и бледнеет при звуке трубы, в самом сражении показывает себя сильнейшими. (И напротив, те, кто в безопасности кажутся весьма смелыми, в самом бою оказываются самыми трусливыми). Таковы суть те, кто здраво готовит покой и безопасность своей совести, подготавливая себя к последнему дню, желая страстно бежать из этого бедственного мира. Верно полагают некоторые, что Христос нам обещал жизнь и за грехи наши расплатился, не взирая, какого рода были наши деяния, добрые или злые. Одного того достаточно, если веруем, что спасёмся.
Но ближе к истине те, немногие из них, кто, находясь в добром здравии, покидает эту безопасность, сильно страшится, чем ближе день этот, мучит их последнее испытание, потому что несёт оно истину. Воодушевляются они, поскольку непозволительно было бы сомневаться в обещании Божьем, но никто не страшится более тех, кто не сомневается в обещании Божьем. Ибо кто не верит и живёт нечестиво, что приносит всем людям смерть и подготавливает геенну и наихудший конец, - те меньше боятся смерти. Вера же рождает в нечестивых страх Божий, который есть начало мудрости, если верить св. Иову: «Страх Божий есть сама премудрость, разумность, отвращающая от зла». В третьей главе Лука говорит, устрашённый проповедью Иоанна Крестителя, который призывал к раскаянию, указывая, что уже лежит секира при корне древа: «Что же нам делать?». Но если не поверил Лука Иоанну, не сказал бы: «Что же нам делать?» Подобно в «Деяниях апостолов» большинство, испуганное проповедью Петра, страхом, рождённым верой, умилявшим сердце, сказано Петру и остальным апостолам: «Что нам делать, мужи, братья?» Никак нельзя будет сказать, что вера не превносит в совесть стимулирующий её страх геенны. Понятно, что это смятение, живущее в человеке благочестивом, рождается не из отпадения от Бога, сулящего и грозящего, или из недоверия к положениям веры, или из сомнения в эффективности обрядов, таинств, какие имеются из смерти Христа, но происходит оно из сознания нашей немощи, которая велика, как я заметил, в нас, насколько возможно.
Должно верить, что всякий, кто с верой примет таинство Крещения, получает дар освобождения от всех преступлений, но не должно верить, что крещёный свободен от всякого греха. Ведь может статься, что в этом человеке есть нечто особенное, препятствующее силе таинства. Также следует думать о таинстве исповеди (покаяния). Нечестиво сомневаться, освобождён ли от греха тот, кто правильно принял это таинство. Но не еретично сомневаться всё же, свободен ли тот или другой от греха, потому что ничего неизвестно нам о специальных препятствиях. Исключаю я единичное и очевидное откровение или непререкаемый авторитет, хотя не отражено это в Писании или не освящено властью Вселенской Церкви, кое обвиняет в противоположном.
Это колебание не есть неверие, но религиозная скромность, всей душой подчиняющаяся повелению и решению Божественному, даже если скрыто в нём проклятие человека. И всё же человек не будет проклят, но это самоподчинение заслуживает освобождения от греха, если с религиозным трепетом связана исходящая из милосердия Христова уверенность. В нас самих надежда должна вырастать одновременно с семенами веры и любви. Точно так же следует думать об обещании Писаний. Не от Бога, который не может лгать, но от нас самих происходят основания для сомнения. Но сколь немногие из нас выделяются страхом, как должно, имея такого Господина, и любовью, как должно, имея такого родителя? Не сомневайтесь же, верен ли Бог в обещании, но сомневайтесь в себе, достойны ли обещания? Вера, надежда, любовь, страх - это дары Духа. Узнал же теперь всякий, что вера и любовь, которые он имеет, суть дары такого рода, которые возвращают нас, благодарных, к Богу, и содействуют нашему вечному спасению. Подобно Бог через Сына обещал прощение всем преступлениям, но один раз, через Крещение, если принято оно правильно. Впрочем, много ли среди нас тех, кто белые одежды, подаренные в Крещение, не испачкал всячески? Если человек раскается, сокрушит себя, всем сердцем обратившись к Господу, и сердце его поистине сокрушённое и смиренное, то получит помощь. Восклицает Креститель: «Сотворите же достойный плод покаяния». Кто решится присвоить себе то, что достойно ненавидеть, и отречется от грехов своих?
Бог грозит гневом Своим и поправшим Его наставления. Сколько же раз мы нарушали их, забывая страх перед Богом. Сколько бы ни искал ты, не найдёшь того, кто боялся бы Бога живого, так же как гнева властителя или суда людского. Сколько же раз бывает, что человек любит больше человека, чем Бога, претерпевая во имя смертного друга то, отчего отказывается во имя вечного Бога. Право же, остановился я на этой мысли, чтобы показать, что уверенность благочестивых людей всегда сочетается с религиозным трепетом, исключая немногих, коих Бог пожелал сделать исключительно особыми для поощрительного примера всем, но достаётся это немногим. Более верно надеются с большим основанием на милосердие Господне те, кто содрогаются перед судом Его. Соответственно, те, кто говорят: «Верь, что ты будешь спасён, и ты спасёшься», - вдвойне грешат. Ибо, если говорится это сколько-нибудь из веры, то молитва эта Спасителю, если же от плоти, глупо говорить «верую», почти как верить в нечто общеизвестное, хотя это открыто, так что я не знаю, уверены ли мы, или дар веры в нас.
Человек не то что о других людях, но и о самом себе часто не знает, хотя нет ничего сокровенного, что могло бы обмануть Божьи очи. Сердце человека неисповедимо для нас, но не скроется никакая грязь в сердце для Того, кто Сам создаёт сердце. Нам часто видится благочестивым тот, кто нечестив в глазах Бога, чистым тот, кто нечист. И так бывает, что человек верит, что он свободен от грехов, хотя по незнанию совесть его повреждена. Почему же это до нас не доходит, хотя говорится в псалме: «Кто думает о грехах? От тайных моих очисти меня, Господи». Наилучшее убежище есть - с религиозным трепетом правосудия Божия взывать к милосердию ЕГО и вместе с псалмопевцем говорить: «Не вступить в суд с рабом Твоим, потому что не оправдается в глазах Твоих никто из живущих». Этому суду никто не сможет противостоять, когда содеянное нами взвешено будет на Божественных весах, если только милосердие не превзойдёт осуждение. В том же псалме сказано ранее: «В истине Твоей услышь меня, в справедливости Твоей». Всякий, кто желает быть услышанным, и кто желает быть услышанным в истине Божьей, оставит свою робость, зная, что один Бог - истинен, всякий же человек - лжив. И кто хочет быть услышанным в справедливости Божьей, пусть умножит собственную справедливость. Истина и справедливость Бога есть Христос, помощник евангельской благодати. Закон, показывающий нам несправедливость нашу, дан был через Моисея; но через Христа сотворена благодать, которой Он приобщил нас праведности Своей.
Сколько раз мы обманываем Бога, столько раз нарушаем тот закон, в котором присягнули мы источнику воскресения; и сколько раз неправедны мы, столько раз Создателю не платим воздаяние. Мало того, сколько раз мы отказываемся от Него, столько раз отвергаем договор, но сколько бы мы, вероломные, не отрекались, Он верит неизменно и Себе Самому изменить не может, всюду верный в обещаниях, так как оправдался в словах Своих, в молитвах Своих и победил. Отец же услышит нас в Своей истине, в которой обещал нам через Сына отпущение грехов; услышит Он нас не в нашей, но в своей справедливости, потому что через Сына оправдал всякое создание, верой очищая сердца наши. Блаженны те, кто служит Господу в страхе, и гордятся Им с трепетом. Как же не трепетать людям, подвластным греху, когда и армия ангелов трепещет. Бога боятся до суда, чтобы в суде найти милосердие.
Из человеческой истории мы знаем, с какой гордостью взошёл св. Андрей на крест. И напротив, узнаём, что многие мужи, известные своей раскрепощённостью, перед смертью объяты были великим трепетом, боясь суда Божьего и проклиная всю предыдущую жизнь.
Вспомним же того, кому, обратившемуся к братьям в смертном страхе, сказали: «Что же это, чего ты так боишься, хотя всю жизнь сохранял благочестие?» Он так отвечал: «О братья, одно дело суд человеков, другое - Бога». Подобное говорилось Бенедиктом, Бернардом и Августином. Эта вера и в трепет повергает, и страх побеждает. Повергает, открывая, сколь много мы испорчены; побеждает, открывая нам Христа, чья любовь освобождает нас от грехов наших, а благодать напоминает несовершенство наше. Но как отсутствие боязни смерти не всегда есть признак сипы и веры, а иногда это признак глупости и неразумия, иногда некой скифской дикости, точно также боязнь приближающейся смерти не всегда есть признак разлада и дурной совести. Подчас ощущение свойственно по-разному для различных тел: для одних более умеренное, для других - более сильное. Так страшился смерти Исайя, человек, имевший совершенное сердце пред Богом, страшился, не ропща на Бога, но умоляя со слезами, и был услышан. А иные, содрогающиеся от одной мысли о смерти, в непосредственном соседстве с ней становятся самыми сильными и надёжными. Ужас ведь этот не происходит от дурной совести, но от особенностей пола и слабости природы человеческой. Чувствования же природы, если они побеждены доблестью, приумножают славу, а не доказывают разлад.
Подобно, видишь ли, и некое себялюбие, которому во всяких обстоятельствах подчиняются. Напротив, есть надоедливые люди, собой никак не удовлетворённые, даже если верно прожили, и если им предлагаешь всяческие утешения, всё-таки они чувствуют тревогу в душе, тревожный разлад. И оттого они думают так, не имея ещё для себя Бога благосклонного, потому что никогда не ощущают покоя совести. Не очень доверяют своему покою те, кто себе нравился в любом виде; и не отбрасывают надежду те, кто всегда имеют склонность ума к худшему. Это особый порок натуры, а не воли, коим следует пренебрегать, если невозможно победить. Дух нужно иметь незыблемый, как бы плоть не противилась. Я полагаю, что люди в последние дни свои так обычно изменяются, что ничего не одобряют из того, к чему стремились в жизни, не потому что это было нечто нечестивое, а потому что человеческое и от совершенства удалённое. Впрочем, против этого чувства натуры следует сражаться крепостью духа, исходя из того, что не судите других, не будите судимы сами. Возвратимся же к тому, что мы установили, показывая, что конкретно может помочь человеку, так как большинство - немощны, соседство смерти повергает их в страх, в жизни их много забывчивости, много беспечности, много праздности, в общем намного более греха, чем благодеяний. Никому не должно отчаиваться, пока дышит человек. Предстоит последний бой. Время коротко, следует быстро принимать решение. Что, спрошу, человеку смущенному посоветуем с полным правом? Во-первых, если имеет он законных наследников, пусть сделает документ, чтобы устранить все заботы, касающиеся завещания. Первое есть кратчайший путь; если же нет, - через письмо, или другим более удобным способом освободиться от дел. Доведя это до конца, он устраняет все беспокоящие вещи века сего. В этом сверх меры грешит большинство, кто, уже отдавая душу, опасается завещания и о вещах посторонних помышляет, думает подписать завещание уже умирая, и это против воли, отрицая и отказываясь с наглостью, будто, по их мнению, это не позволит им умереть. Что может быть враждебнее их друзьям?
Далее, если рассудок подвергся болезни, душу прежде тела надо стараться излечить исповедью краткой, но искренней и лишённой притворства, и принять от священника с полной верой и со всем благоговением лекарство раскаяния, от всей души взывая слёзно к милосердию Божьему и вспоминая всю жизнь с порицанием, если хочешь достичь выздоровления. Это особенно важно для тех, кто неподготовлен был священником, чтобы (по обыкновению это люди суеверные) не содрогался и не отчаивался человек в душе, но самому Богу от всего сердца открыл несправедливость свою, чтобы Он соблаговолил принять с милосердием и страсти рассудка, и деяния, и отсутствующие внешние знаки таинства напомнил особой благодатью Своею. В этом случае полезны будут все таинства, которые в какой-то мере означают Божественное благоволение нам. Но и без знаков этих, когда нужно, заботится Бог о спасении человека, лишь бы отсутствовало пренебрежение и презрение к таинствам, и присутствовала вера и явная воля. Потому что это напоминает то, что часто видим мы, что некоторые люди сильно беспокоятся, если видят, как скончаются без церковной исповеди, евхаристии и миропомазания, даже такого рода замечания слышим от многих: «Он умер по-христиански, трижды исповедался перед смертью и принял все таинства». Мы же, напротив, осеним себя крестом, если услышим, что в день смерти человек не совершал обрядов.
Для христианина важно стремиться не к тому, чтобы выполнить все таинства. Намного большее утешение дают лекарства нашей уверенности и христианской искренности, тогда только возможно достигнет нас справедливость. Но более по-христиански - жаждать веры и любви, без которых ничего не достаётся. В общем, я полагаю, что многие, не получившие отпущения у священника, не вкусившие евхаристии, не миропомазанные, не похороненные по церковному ритуалу, вознесутся в царство покоя, в то время как другие, принявшие, как установлено, все обряды и даже захороненные в храме близ алтаря, низвергнутся в преисподнюю. Примером будут те, кто в кораблекрушении погиб, или был казнён, или какой-либо болезнью внезапно или неожиданным происшествием был настигнут. Им должна добавиться уверенность, что они не менее свободны, чем если бы исповедовались священнику, и не менее примут благодати Духа, чем если бы и миропомазание получили. Была бы только, как только что я сказал, горячая вера и ясная воля. Ибо, если поможет сила священника и удар болезни человек не претерпит без исповеди, он нуждается в продолжительной молитве, чтобы исповедаться с искренним сердечным смирением, признавая все свои грехи и ожидая от священника с благочестивым трепетом отпущения грехов, и тогда пусть считает с полной уверенностью себя освобожденным.
Всякий раз, как необходимость отторгает нас от желаемого, Бог благостью Своею овладевает нашими чувствами. Поэтому те, кто в таком положении вещей мучают человека общей исповедью или в повторном отпущении грехов мучительным исследованием обстоятельств и поимённым перечислением прегрешений, на мой взгляд, поступают неподобающе, хотя им и кажется, что поступают они благочестиво. Поможет в это время одна короткая, но искренняя исповедь тех главных прегрешений, что отягчают душу, или, если это невозможно, то горячее чувство признания вины. В этом случае, если причинён человеку кем-нибудь вред, то пусть простит от души. Если тот, кто навредил, недостоин того, чтобы прощать ему вину, то Христос - достоин, и в благодарность Ему должно отказаться от мстительного чувства. Не о том следует думать, как жестоко повредил тот или этот (тем или этим), но насколько больше просит человек у Бога
прощения себе. Если тот, кто сам нанес вред, мучается этим, то, насколько возможно, с ним нужно помириться. Если же он не хочет вернуться к дружбе, нужно умолять его самому с лучшими чувствами, потому что кто смог простить, тот оправдан перед Богом. Если требуются добрые дела, то нет ничего для вымаливания милосердия Господа более действенного, чем в любви подражать примеру Христа, который, вися на кресте, молил за тех, из-за кого был пригвождён к кресту, и распятые с ним поносили его. Подражать его примеру - простить от души и безвозмездно, что бы люди ни нагрешили против нас, и я не знаю труда более, он особенно требует помощи Господа.
И всё-таки в этом случае помогает дух в болезни, который усмиряет человеческую необузданность и обращает более снисходительно к прощению. К другой части относятся те, кто впадает в беспокойство, как только испытывает обычные мучения болезни, и многие из них верят, что исповедь, евхаристия и миропомазание сильно ускоряют смерть. И надеются они, в самом деле, что так будет больше надежды на восстановление здоровья, или что скорбный дух умножает болезнь, или что нередко здоровье телесное, напротив, проистекает из души, и наконец, что Бог скорее услышит молитву о выздоровлении, чем о невыздоровлении. Затем приглашают они священника, обладающего образованной речью, так как он знает, кого следует словом поддержать, а кого так утихомирить беседой своей, чтобы не скакал чрезмерно больной, обманывая себя, и не впадал несвоевременно в отчаяние, и не разбивал бы в щепки трость свою, но и не гасил тлеющий фитиль.
Поистине, каждая из двух частей грешна во многом. Не наудачу следует допускать людей к больному, но тех, чья беседа помогает. Эти люди препятствуют тому, чтобы взгляд больного не возвратился к грешным чувствам, как например, к постыдным удовольствиям, или другому чему-либо, либо к смертельным врагам. На труд же медиков не следует ни особенно полагаться, ни отвергать его. Высшую надежду возлагать надо на Бога, Который как единственный поместил душу в тело, так единственный и изымет, когда захочет. Между тем, следует обращаться к медикам, если не видим, что Господь испытывает нас, в особенности при болезни быстродействующей, которую медики называют «острой». Множество врачей вредит, и много больных часто губило множество медиков. Несмотря на показное рвение, пока один из них другого убедит, и всякий стремится показать себя сведущим в ущерб другому, а тем временем лекарство следует за лекарством, так что уже не служит и улучшению здоровья больного. Более того, когда мучит близкая опасность, они употребляют действеннейшие утешения, обманывая отходящего человека и самих себя обманывая общепринятыми малоэффективными лекарствами. Подобно тому, как некто назначает похоронить себя в одеянии того или иного монашеского ордена, или в молитве Богу обещает объявить наследником, в случае выздоровления, орден Картузианцев.
Насколько лучше посоветовать больному, чтобы воздерживался от такого рода обетов в болезни, достаточно того, если задумал изменить к лучшему свою жизнь. Здоровый человек обдумывает, как поддержать образ жизни, свободный от страха и треволнений. Неприятно Господу неразумное обещание. Глупо то, что исторгает ужас из напуганной души. Кто-либо говорит, не думая медлить: «Я в течение года ради Тебя, Господи, достигну Иерусалима, или взберусь в жилище св. Петра на голых коленях, или вступлю в пещеру Патриция, которая расположена возле Хиберны». Другие люди убеждены, что хороший монастырь или орден спасает человека своими добрыми делами. Не отрицаю, большое утешение в сообществе со святыми, но что такое расчетливое соглашение зачтётся Богом - сомневаюсь. Я полагаю, более действенное средство от отчаяния, - если заботимся о том, чтобы находиться пред очами всей общности Церкви, пред очами, кои широко раскрыты, заключая в себе всех благочестивых людей с начала мира, угодивших Богу и пребывающих с ангелами в сообществе. Всё это братство обетами и молитвами поддерживает страждущего, добиваясь блестящей победы. Почему же бросит щит тот, кто имеет такое многочисленное войско в поддержку? Если даёт надежду одна молитва монастырская, то настолько больше молитвы вселенского монастыря?
Не для того я это сказал, что нецелесообразно молиться одному человеку, или что менее полезной вещью считаю молитвы небольшого числа людей, в особенности молитвы, проистекающие от христианской свободы и любви, но для того я сказал, что для поддержания надежды у больного более полезно созерцание вселенской общности. Но наиболее действенное утешение - никогда не отрывать глаз веры от Христа, который всего Себя нам посвятил, коего имеем мы защитником пред Богом, Который всегда говорит: «Идите ко Мне все страждущие и обременённые, и Я успокою вас». В щели Его камня укроется, в ранах Его спрячется больной человек, и будет защищён от Сатаны. Не погибнут окрылённые духом от ядовитого укуса, если вера их не отвратит пристального взгляда от знака вечного спасения. Христос, на кресте распятый, есть знак триумфа, знак победы, знак славы непреходящей. Для нас Он сражался, для нас победил, для нас приготовил триумф так, чтобы в нас неустанно бодрствовало око веры. В человеческой битве важным условием победы является то, чтобы, так хвалил Алкивиад у Сократа, никогда не дремать. Но в том столкновении, которое дано нам с врагом духовным, в глазах тоже вся надежда на победу, но очень важно различие. Там человек озирается во все стороны, напряжёнными глазами, чтобы видеть, откуда подбирается враг; здесь же, будучи слепы и глухи к злоречиям Сатаны, не отведём глаз от знака благодати и напряжём слух к голосу Спасителя.
Сатана проникает в душу тем, кто преумножает гнев Божий. Но Христос, распятый на кресте, являл доказательство милосердия Божия. Сатана набрасывается на тех, кто впадает в отчаяние. Христос свидетельствует тем, кто воодушевляется надеждой. Ведь вера имеет как бы и глаза, и уши. И тем, и другим путём достигает души Дух святой, говорящий: «Слыши, дщерь, и смотри, и приложи ухо твоё». Слушай, что предписывает обет твой, и смотри, что сулит, и если покажется тебе невозможным быть помещённым в такое блаженство в Господе Иисусе - к такому счастью избранных во Христе попасть, - преклони ухо твоё к тому, что превосходит человеческий рассудок. Из-за того ты поверишь, потому что Господь есть Тот, Кто обещал, и Его милосердие не менее непостижимо, чем всемогущество.
Не вслушивайся, что тебе внушает плоть, Сатана, или человеческий рассудок - что они внушают, кроме отчаяния?! Но слушай, что внушает Господь, внушает же Он мир народу своему. Народ Господень есть Церковь, род особый и племя приобретения, в коем будь и услышишь Господне обетование мира. Он отыскивает «и сверх святых своих». Здесь вновь перебивает слабость человеческая, восклицая: «О, стыд мне, ибо погружен я в грех, могу ли быть в сообществе со святыми?»
Однако не говорится: «Сверх святых или Моисея», но «сверх святых своих». Святые эти суть, кто через Сына освящён. Если ещё не нашла успокоения душа, слушай, что Он отвечает. Не взвешивай величины преступлений, лишь раскайся и услышишь внутри Господне обетование мира. Это будет Слово мира, которое услышала та известная грешница: «Вера твоя спасла тебя, иди с миром». Скажи вместе с Давидом, но скажи от души: «Согрешил, Господи». Двух слов достаточно, и явную кару обратишь в милосердие. Такие уши были у того, кто сказал: «Жертву всесожжения за грехи не желаешь, слух же совершенствуешь мой». О глазах говорит псалом 12-й: «Просвети очи мои, да не усну я сном смертным, да не скажет враг мой: «я одолел его». Видишь ли, что здесь победа более от глаз зависит, чем от рук? Телесные очи затемнит смерть, но не будет того, чтобы похвалялся над нами враг наш, доколе светит вера нам в душу, никогда не отводящую глаз от Христа распятого. Разве не тому весь этот псалом посвящён, чтобы человека в бою укрепить и в грозящем отчаянии ободрить созерцанием божественного милосердия? Поэтому следует: «Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь», - то есть, если в вере пошатнусь.
Слышишь ли ты огромную опасность, но прибегни к лучшей защите: «Я же уповаю на милосердие Твоё». Но откуда надежда на милосердие? «Сердце мое возрадуется о спасении Твоём, воспою Господу, облагодетельствовавшему меня». Спасительное средство Бога есть Христос, и нет иного имени, коим нам можно спастись. Такую силу имеет для нас созерцание Христова распятия, что отчаяние обращается в надежду, а надежда превращается в ликование. Об этом тот, кто прежде в отчаянии говорил: «И возрадуются гонители мои», - ныне говорит: «Сердце моё возрадуется о спасении Твоём». Слышишь победу, теперь послушай триумф: «Воспою Господу, облагодетельствовавшему меня».
Кто не имеет своего блага, о котором поёт, воспевает благо, которым щедро одарил Бог через Сына. Если понадеемся на наши добродеяния, то возликует противник наш; если же в Господе Христе укрепим святой якорь надежды, падёт мёртвым враг наш, как сказано в Послании к римлянам: «Если Бог за нас, кто против нас? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нас и всего? Кто будет обвинять избранников Божьих? Бог оправдает их. Кто осуждает?» Таково помышление, чтобы ты видел порядок вещей неизвращённым, и достигнет защиты Христа, победы, тот, кого видели плачущим, а враг, уже ликовавший, отступит, разбитый и сломленный. Эта чудесная победа веры, о которой говорил Св. Иоанн: «Всякий, рождённый от Бога, побеждает мир, и она есть победа, победившая мир, вера наша. Кто побеждает, как не тот, кто верует, что Иисус есть Сын Божий, Коего Отец предназначил быть жертвой за грехи рода человеческого?»
В этом положении будет находиться, доколе осаждает его, доколе нападает враг, не имея возможности победить. В этом последнем поединке всеми силами враг старается, чтобы больного привести в отчаяние, которое среди других прегрешений является тяжелейшим. В этом случае должно стараться, чтобы страждущего со всех сторон окружали те, кто поддержит в нём надежду и укрепит его душу. Этому поможет и изображение Распятия, помещенное перед глазами больного; оно тотчас же воскресит слабую память страждущего. Хорошо также поместить здесь изображения святых, в коих Господь пожелал запечатлеть свидетельства своей благости и милосердия: Евангельскую грешницу, Петра, плачущего после того, как он отрёкся от Господа, и подобное тому. Затем необходимо зачтение вслух мест святого Писания, кои показывают нам бесконечное милосердие Божье и любовь Его к роду людскому; в особенности место о том, как Господь Иисус ради спасения мира в деяниях и муках славу обрёл.
Есть бесчисленное количество мест такого рода, могущих принести большое действенное утешение колеблющейся душе. В этот момент Сатана нагромождает в человеческом уме всё, что может погасить искру веры и надежды. Он превозносит величие и справедливость Бога, столько раз отвергнутые и поруганные человеком; распространяется о Его мягкости и щедрости, во всю жизнь пренебрегаемой и отвергаемой человеком, обращая в аргумент отчаяния то, что должно поддерживать надежду на прощение. Сатана приводит на память все даром растраченные годы, все упущенные случаи, когда представлялась возможность сделать благо, и если даже нечто и правильно изображено, то он искажает превратным толкованием. Соблазняет он и веру человека, дабы усомнился тот в авторитете Писания и догматах, кои даёт нам Церковь, вводит Сатана в душу человека рассуждения философов и еретиков и их запутанные вопросы о сотворении мира и его искуплении, о бессмертии душ, о воскресении тел, о Христе - был ли он истинным Богом и человеком, обрядах Церкви - какую силу они имеют, о предвидении и предопределении Божьем, всё оборачивая к недоверию и отчаянию, искажая даже свидетельства Писания, суть которого в Самом Господе, Творце Писания. Этому помогают, при неблагоприятном стечении обстоятельств, мучения болезни, страх смерти, ужас геенны, слабость природного ума и мрачность души, чем недуг отягчается. Враг спешит к человеку склонному к соблазну, употребляя все уловки, чтобы пошатнувшегося низвергнуть и опрокинуть.
Однако не следует бороться с нечестивым, но должно с твёрдой верой обратить душу к любви Христовой; таким образом не следует с Сатаной спорить, но, отклоняя нечестивого, нужно сказать: «Изыди, Сатана, мне нельзя сомневаться в том, чему учит Церковь, просвящённая Духом святым, и достаточно держаться веры в то, что не могу умом постигнуть». Рассказывают кое-что не из Св. Писания, но всё же весьма подходящее к тому, о чём мы сейчас ведём речь, о двух людях, веру которых в приближении смерти искушал дьявол. Один был сведущ в философии, другой же был только христианином невежественным и простым. Спросил Сатана первого, как он верует: Бог ли Христос или человек, от Девы ли рождён, будет ли воскрешение мёртвых? И тот принялся показывать свои познания в философии, не имея возможности соединить в единое то, что не имеет никакой связи, как например, конечное и бесконечное, сотворённое и несотворённое. Кроме того, за пределами земного понимания то, что Дева родила без соития с мужчиной, и нет возвращения (по Аристотелю, князю философов) из отрицания в прежний образ. Чего более? Поколебался человек и был низвергнут; враг удалился победителем.
Второго, невежественного, Сатана стал расспрашивать о том, как он верует. Тот отвечал кратко, что верит Церкви. Когда же набросился на него Сатана:
- Как же верует Церковь? Ответил: «Как и я».
- А ты как?
- Как Церковь.
- А как Церковь?!
- Как и я!
Побеждённый этим неискушенным в спорах, но стойким в простой вере человеком, Искуситель удалился. Этих ответов достаточно, чтобы отогнать хитрого врага. С наибольшей силой нападает Сатана на невежественного и сомневающего. Если же пристанет Враг или человек нечестивый, как три ипостаси могут иметь свою сущность и как различаются - пусть отвечает человек: то так, как верит Церковь. Каким образом тело может быть в различных местах в одно и тоже время, и каким образом в Евхаристии тело человека может ограничиваться наименьшими размерами? Пусть отвечают: как верит Церковь. Далее: каков огонь в преисподней и каким образом вещь телесная переходит в субстанцию бестелесную? Пусть отвечают: как верит Церковь. Если же нужно что-то отвечать, пусть кратко отвечает или из символа Апостолов, который больному необходимо ежедневно читать, или из Св. Писания или из Духа веры.
Сатана будет указывать на множество грехов человека и, оборотясь как бы к Богу, скажет человеку:
- Отврати лицо от грехов моих, и оглянись на лик Иисуса Христа твоего. Злодеяния твои многочисленнее песчинок на берегу морском.
Человек должен ему ответить:
- Милосердие Божие обильнее.
- Ждёшь награды, справедливости, сам весь неправедный?
- Справедливость моя - Христос.
- Ты, покрытый злодеяниями, наследуешь покой вместе с Петром.
- Нет, но с разбойником, который услышал на кресте: «Сегодня же со Мной будешь в раю».
- Откуда такая уверенность у того, кто лично хорошего не сделал?
- Потому что имею доброго Господина, милостивого судью и благосклонного защитника.
- Низвергнешься в Тартар!
- Глава моя - в небесах!
- Проклят будешь!
- Ты - клеветник, а не судья, проклятый, а не могущий проклинать.
- Многие легионы демонов ожидают душу твою!
- Я бы отчаялся, если б не было Защитника, победившего вашу тиранию.
- Несправедлив Бог, если за злодеяния даёт жизнь вечную!
- Справедлив Тот, Кто исполняет обещанное, и я уже давно воззвал от Его справедливости к Его милосердию.
- Пустой надежде соблазняешься!
- Не может обманывать Истина. Это тебе свойственно нарушать обещания.
- То, что прошло, ты видишь; но будущее своё не видишь!81
- То, что видимо, - то временно; что невидимо - вечно; более видит тот, кто верит непоколебимо.
- Ты переселишься сюда, в ад, обременённый злодеяниями, свободный от добрых дел!
- Упрошу Господа, чтобы освободил меня от зла моего и покрыл благом Своим.
- Но Бог грешников не слышит!
- Но слышит Он кающихся, и за грешников Он смерть приял.
- Запоздало твоё раскаяние.
- Не опоздал тот разбойник.
- Крепка вера была у разбойника, а твоя вера колеблется!
- Молю Господа, чтобы укрепил веру мою.
- Ложно уговариваешь себя, что коснётся милосердие Господа тебя - искалеченного собственным злом.
- Он излечит, ибо Он добрый врачеватель.
- Почему же Он захотел, чтобы смерть была столь тягостной?
- Господь не может хотеть ничего, кроме добра.
- Но худшая смерть у грешников.
- Перестаёт быть грешником тот, кто признал себя грешником с надеждой на милосердие.
- Мир сей ты оставишь.
- Уйду из печальной темницы на родину.
- Сколько хорошего ты оставишь!
- Но намного более дурного.
- Оставишь богатство своё.
- Я оставляю чуждое; своё уношу с собой.
- Что же унесёшь, если нет в тебе ничего хорошего?
- То поистине моё, что мне безвозмездно подарил Господь.
- Оставишь жену и детей.
- Они - Господни, их Ему препоручаю.
- Тяжела разлука с близкими.
- Вскоре они за мною последуют.
- Расстанешься с милыми друзьями.
- Спешу к ещё более милым.
Ввиду того, что изворотливый враг, если кого не может завлечь в отчаяние, то побуждает к самоуверенности, а того, кого нет сил в пропасть сбросить, выталкивает на вершину гордыни, - нужно укреплять больного для этого нелегкого испытания. Подобно тому, как защита против Харибды отчаяния, когда подавляет Сатана совесть человека его злодеяниями, воздвигает уверенность в Божественном милосердии и мистическом сообществе со Христом, точно так таким же средством против Сциллы надменности, если человек в самосозерцании усмирит собственную слабость. Всякий человек, сам по себе ничтожный и униженный, во Христе силён и возвышен, и не может Сатана его ни извергнуть, ни опрокинуть. Подобное читаем мы в древних сказаниях о Св. Антонии, с которым Сатана сражался тысячами способов, но не разу не смог победить.
Наступило для тебя такое время, когда Сатана, напрасно и без пользы использовав все средства, признан побеждённым, но сам он думает: «Если я тебя унижаю, ты сам собой возвышаешься; если же я тебя возвышу, то сам собой опустишься». В этом случае, если станет Сатана внушать: «Ты достоин находиться среди серафимов», - то должен больной ответить:
- Нет у меня никакого достоинства, кроме сознания недостойности моей.
- Ты много молился, много постился, вёл строгий образ жизни, многократно помогал бедным.
- В том, о чем ты рассказываешь, я един с проклятыми фарисеями. Если и было что-либо доброе сделано мною, то это Господне, а не моё.
- Но ты чист от тех пороков, которые присущи такому-то и такому-то.
- Это от того, что получил я милость Господа, а не оттого, что мне так нравится. Ведь если бы не защитило меня милосердие Господне, и если бы охватило меня подобное искушение, то я совершил бы то же самое, если не более преступное.
Такого рода краткими и решительными ответами должен обороняться больной от злобных внушений Сатаны. Следует вызвать в памяти примеры Святых, но те, в которых отразилось великое милосердие Господне. Как, например, Давид, приумноживший прелюбодеяние убийством, избежал наказания с помощью двух слов; Ахав, блудный сын, мытарь, чью праведность Господь предпочёл показному благочестию фарисеев; грешница, услышавшая от Господа: «Отпускаю тебе твои грехи»; женщина согрешившая, которая услышала: «Иди и больше не греши»; Петр, трижды отрекшийся от Господа; Павел, преследовавший Церковь Божью, хватая и убивая тех, кто признавал имя Господа Иисуса; Киприан, ставший из мага мучеником, и многие другие, которые из идолопоклонства, из хуления, из ужасных преступлений постигли через веру милосердие и венец Христовы.
Для изгнания отчаяния и пробуждения надежды более пригодны Писания Нового Завета, нежели Ветхого. Не удивительно, ведь Моисей Иудейский наводил ужас. Христос же утешил Вселенную верой и благодатью. Святые книги содержат не только примеры, но и многочисленные слова, частью внушающие ужас, частью утешающие устрашённых. Для этого читаются почти все Книги Пророков, превозносящих Божью кару отвернувшимся от Бога, а затем восхваляющих милосердие Божие и обратившихся к покаянию.
Оба лекарства спасительны, если их умело и вовремя употребить. Устрашающие места следует применять к тем, кто телесно здоров, но болен душою, к жестоким и опьяневшим от благополучия собственной жизни, или от удовольствий мирских, как от корня мандрагоры уснувших. Их нужно словно чемерицей привести в себя, или капустным листом вернуть их к трезвости, или сильными возгласами или щипками пробудить. Те же места, кои дают надежду на прощение, следует употреблять для трепещущих и боязливых, особенно в опасности смерти. Впрочем, не для того применяется устрашение, чтобы смешивать его с надеждой на прощение, и не для того употребляется утешение, чтобы обманывать. Ибо одно дело - исправлять, другое дело - низвергать; одно дело - утешать, другое дело - льстить. Поэтому немаловажно, кто находится рядом с больным. Ему следует иметь под рукой различные места из Писания, чтобы поддерживать ими колеблющегося больного, или зачитывая их, или пересказывая. Этому же способствует умело подобранные краткие молитвы. Молитвы берутся же обычно неумело подобранные и неумело даются больным.
Так для поощрения надежды помогает ужас Очистителя, без коего, мне кажется, лекарства мои мало кого спасут и успокоят. Кое-кто обещает безопасность от Огня Очистителя согласно купленным грамотам, но это скорее не помощь больному, а подкрашивание губ умершему. Правильнее делают те, которые убеждают, что мессы и молитвы благочестивых людей уменьшают мучения человека Очистителем. Но всего более действенным будет напомнить больному, как может ободрить вера и любовь к Богу и ближнему, дабы он от чистого сердца простил всех, причинивших ему вред, и терпеливо перенёс в любви к Христу страдания, болезни и приближающуюся смерть, всего себя во всём препоручая воле Божьей, помышляя, что Бог не судит дважды в Себе, и что Христос за наши грехи на кресте заплатил выкуп. Из этих-то источников крови Христа нужно просить охлаждение Огня Очистителя. И в это время, не доверяя себе, но полагаясь на бескрайнее милосердие Божье, на благодеяние Христа и заступничество всех святых, с сокрушённым сердцем, с уверенностью религиозной пусть скажет: «В руки твои, Господи, отдаю дух мой». Не будет неразделённым это, если даже грешник и слабый человек употребит слова Господа своего, ведь так Глава наша, Христос, выразился, что мы изображаем собой члены Его. Если же кому нравится пример другого святого, пусть скажет вместе со святым Стефаном: «Господи Иисусе, прими дух мой.»
Примеры имеют большую силу, чтобы душу взволновать. Открывают же они будто в зеркале, что украшает, а что - наоборот. Точно также в вещах внешних виденное сильнее волнует, чем слышанное. Поэтому немалую имеет пользу в помощи умирающим, чтобы в этом зеркале мы видели, от чего должны отклонятся и чему, святому и благочестивому, подражать. Ведь в этом случае явствует, у кого какая была вера и какая совесть. Но нет примера более совершенного, чем пример Господа нашего, явившего Себя нам. Когда же наступает сия последняя ночь, укрепит Господь Своих, в приближении натиска искушения священным телом и кровью Своею напитает, наставляя нас, чтобы, как только приключится с нами несчастие или болезнь, угрожающая смертью, тут же очистили бы чувства наши милостыней, как Господь мыл ноги ученикам Своим, и в тот же час почтительно вкусили бы тела Господне, и пища эта делает душу сильной и непобедимой в борьбе против врага духовного. Господь не оставил завещания, но вместо завещания Он дал Пламенное Слово, беспрестанно преследовавшее Иоанна, и учение о таинстве Евхаристии в память о Своей смерти. Завещанием были и такие слова с креста: «Жено, вот сын твой», - и ученику: «Вот мать твоя».
О чужаках же следует говорить немного; о тех же, кто трудились для веры и любви - много. Обыкновенно умирающему стремятся говорить слова облегчающие и сильнее занимать его помышления, чтобы никогда не веровавшего «обучить» этому делу, пока рассудок начинает отделятся от тела, тяготящего его; рассказывают также ему об идеале свободы и постижения, куда отправляется умирающий.
Но вернёмся к примеру Искупителя. С мистической трапезы (с тайной вечери) удалился Он из дома в сад, и приказал в этом месте оставаться всем ученикам, только трёх взяв с Собой: Петра, Иоанна, Иакова Зеведеева, так как Он захотел иметь свидетелями человеческой слабости тех же, кто бы был свидетелями Его славы на Горе. Это было признанием крайней скорби душевной, многократно превосходящей по тяжести саму смерть. От тех, кого Он взял с собой бодрствовать и молиться, удалился для молитвы. В телесном уходе Господа - большая тайна. Кто готовится к смерти, тот должен от всех городских и домашних дел удалиться, оставить государственные заботы, от беспокойств об имуществе всецело освободиться, жену и детей препоручить Господу, избавить себя от уверений друзей и родственников, чтобы не возвратилась в душу сердечная забота. Под небом следует быть одному, как Христос, говоривший с Отцом небесным, когда подошло последнее искушение. Трёх же, взятых бодрствовать и молиться, Он усыпил, дабы не впали в искушение. Впал в искушение тот, кто отдал себя власти Искусителя. Бодрствовавших же и молящихся охватило некое искушение, но скоро оно миновало. То, что Господь сказал трём ученикам, Он сказал нам всем. Они спали, и поэтому подчинились искушению. Пётр, сильнейший из всех, отрёкся от Господа; остальные в страхе рассеялись, и ещё больше отреклись бы, если б объял их подобный ужас. Точно так же побеждается в смертельной опасности слабость человеческая, если страстно, если с чистым чувством, если с необоримой уверенностью просить защиты у Того, Кто единственный воскрешал из мёртвых. Кроме того, положение в молитве достойно показано примером Искупителя. Согнул Он колени, но этого не достаточно - пал на лицо Своё.
С земли воззвал Он к Отцу столь сильно, что глас, умоляющий о предотвращении, услышан был тремя учениками, оставленными у скалы и отягощёнными сном. Дважды к мольбе Он возвращался, и третий раз те же слова повторил: «Но не чего Я хочу, а чего Ты». Преклоняет колени тот, кто всего себя отдаёт Божьей воле; падает ниц тот, кто себя не любит, не верит всем своим силам и добродеяниям, и не ждёт утешения ни от чего, кроме как от милосердия Господа. И не следует отчаиваться, если исчезает утешение. Ещё и ещё раз нужно возвращаться к мольбе, не устами, но сердцем. Ибо если мы будем подражать тому, что делал Господь, то посетит нас добрый ангел, который утрёт кровавый пот с нашей души, или избавит от опасности, или придаст нам крепость духа, чтобы храбро и терпеливо перенесли смерть.
И потом взойдём с обнажённым Господом на крест, дабы прочь от всех земных страстей поднявшись к любви небесной жизни, могли мы сказать со св. Павлом: «Мир для меня распят, и я для мира». И тогда, принимая три ключа - веру, любовь и надежду, - непоколебимо продолжим путь, ожесточенно сражаясь с Сатаной, до тех пор, пока не одержим над ним победу и не придём в вечный покой, к престолу и благодати Господа нашего Иисуса Христа, Коему вкупе с Отцом и Духом Святым хвала и слава во веки веков.
Аминь.
OCR: Ихтик (г.Уфа)
ihtik.lib.ru, ihtik@ufacom.ru
Эразм Роттердамский
ПОСЛАНИЕ К ПАУЛЮ ВОЛЬЦУ
Издательство «Наука»,
Москва
Номер страницы предшествует странице – (прим. сканировщика)
Знак «###» в тексте обозначает нераспознанные древнегреческие символы – (прим. сканировщика)
Эразм Роттердамский
ПОСЛАНИЕ К ПАУЛЮ ВОЛЬЦУ
Досточтимому отцу во Христе и ученому
Паулю Вольцу —
благочестивому аббату монастыря,
который обычно называют «Хугсхофен» [2],
Дезидерий Эразм Роттердамский шлет привет
Несмотря на то что книжечка, которую мы озаглавили «Оружие христианского воина» и которую я некогда нависал исключительно только для себя и для одного совершенно ### * дружочка [3], стала мне, досточтимый отец, больше нравиться после того, как я увидел, что ты и люди тебе подобные ее одобряют (а я знаю, что они наделены благочестивой ученостью, ученым благочестием и не одобряют того, в чем пет благочестия, соединенного с разумностью), она мне стала даже почти нравиться, когда я увидел, что, уже напечатанную по уговору столько раз, ее все время требуют будто новую — если только вообще типографы не льстят мне. Однако вот что снова стало часто меня тревожить: то, что когда-то мне весьма едко — и, конечно, в шутку — сказал один просвещенный друг (хорошо, если это более едко, чем справедливо): «В книжечке заметно больше святости, чем в авторе книжечки». Мне это знать тяжело также и потому, что так станут говорить о человеке, для изменения которого и предпринимался весь этот труд; ведь он не порывает со двором, а каждый день погружается в него все глубже — не знаю, сколь велико его благочестие, но вообще-то сам он говорит, что это для него — большое несчастье. Однако меня не слишком печалит то, что касается друга: судьба-наставница когда-нибудь образумит того, кто не пожелал следовать моим уверениям. Меня — да, пожалуй, я всегда к этому и стремился — мой гений провел через столько крушений и бурь, что Гомеров Улисс по сравнению со мной может показаться настоящим Поликратом [4].
·
70
И все-таки я вовсе не раскаиваюсь в этом труде, если он столь многих людей побудил устремиться к истинному благочестию. Мне кажется, нет надобности всячески на меня нападать за то, что я мало соответствую своим увещеваниям. Прежде всего, искреннее желание стать благочестивым — это уже некое благочестие; и я полагаю, что не следует отвергать сердце, полное таких помыслов, даже если успех не всегда сопутствует попытке. Так надлежит поступать всегда в течение всей жизни. И если часто пробовать, то когда-нибудь наступит удача. Кто хорошо изучил дорогу, тот уже прошел добрую часть запутанного пути. Поэтому меня нисколько не трогают насмешки тех людей, которые пренебрегают этой книжечкой как недостаточно ученой и считают, что ее может написать любой начинающий, так как она ничего не говорит о скотистских вопросах — будто бы без них никакой учености и не существует. Пусть она будет не слишком острой, а всего только благочестивой. Пусть готовит не к палестре в Сорбонне, а всего только к христианскому смирению. Пусть она не споспешествует теологическому диспуту, а споспешествует всего только праведной жизни. Зачем толковать о том, о чем все толкуют? Кто сегодня не погружен в теологические вопросы? Разве в университетах чем-либо иным занимаются? Существует почти столько же комментариев к Книгам сентенций [5], сколько теологов! Каков предел, каково число обобщителей, мешающих и перемешивающих одно с другим, наподобие аптекарей, составляющих и переставляющих из новых вещей старые, из старых новые, из многих единое, а потом из единого многое? Как быть, чтобы груды такого рода томов, которые никто за всю жизнь не сможет прочесть, оказались для нас наставлением в том, как правильно жить? Это похоже на то, как если бы врач предписал страдающему от болезни прочитать книги Иакова [6], а также все им подобные; будто в них он узнает, как восстановить здоровье. Но его тем временем настигнет смерть, и не надо будет спешить к нему на помощь!
71
При такой скоротечности времени необходимо готовое и быстродействующее средство. Сколько томов дают предписания о покаянии, об исповеди, обетах, соблазнах и других бесчисленных вещах? И если они обсуждают все по отдельности, по отдельности все определяют так, как будто они не доверяют всем остальным умам, более того, они как будто не доверяют и доброте Христовой, когда ### * определяют, как и за какой поступок Он должен будет наградить или же наказать; к тому же они не соглашаются друг с другом и по нескольку раз неуверенно объясняют, если их спросят о чем-то поточнее. Столь велико разнообразие умов и обстоятельств! Более того, неужели у кого-нибудь найдется время перелистать такое великое множество книг, чтобы определить все правильно, все верно, да еще и истолковать это трезво и спокойно? И кто может носить с собой повсюду Аквинатову вторую часть второй части Суммы? [7] А жить достойно не возбраняется никому; Христос пожелал, чтобы это было всем легко доступно: не через непроходимые лабиринты диспутов, а через искреннюю веру, неподдельную любовь, которой сопутствует надежда, которая не постыжает [8]. Наконец, пусть этими великими томами занимаются великие раввины, и лучше, чтобы число последних было невелико. Тем не менее при всем этом надлежит заботиться о невежественной толпе, за которую умер Христос [9]. Тот, кто воспламеняет любовь к Нему, учит главному в христианском благочестии. Тот мудрый царь, наставляя сына истинной мудрости, тратит на увещевания ненамного меньше усилий, чем на обучение,— давая понять, что полюбить мудрость — значит почти обрести ее [10]. Позор ученым-правоведам и медикам, которые нарочно говорят, что их ремесло самое трудное, чтобы и доход был обильнее, и славы среди невежественных людей стало побольше; еще позорнее делать это в христианской философии. Более того, подобает поступать наоборот и говорить, что это дело весьма легкое и его всем можно объяснить. Мы должны стремиться не к тому, чтобы казаться учеными, а к тому, чтобы как можно больше людей склонить к христианской жизни.
·
72
Уже готовятся к войне против турок [11]. Так как это будет принято при какой угодно цели, то надо молить, чтобы это пошло на благо не только некоторым немногим людям, но всем. Но, мы думаем, что будет, если мы побежденным (ведь я полагаю, не всех же мы поразим мечом!) — дабы приблизить их ко Христу — предложим Оккама, Дуранда, Скота, Габриеля или Альвара? [12] Что они подумают, что они почувствуют (ведь и они тоже люди), когда услышат эти колючие, непроходимые хитросплетения о наступаемости, формостности, чтойности, соотношениях? Особенно когда они увидят, что у этих самых великих профессоров теологии настолько во всем этом нет согласия, что дело часто доходит до угроз, брани, оплевывания друг друга, а иногда и до кулаков, когда проповедники лицом к лицу и на расстоянии [13] спорят о своем Фоме, а минориты [14] сомкнутыми рядами выступают против иаитончайших и серафических докторов — одни за номиналистов, другие за реалистов [15]. Если они видят, что дело до такой степени трудно, что никогда нельзя будет его понять, то какими словами надлежит говорить о Христе! Выходит, что в случае ошибки в предписанных словах тебе придется иметь дело с каким-то придирчивым демоном, которого ты вызовешь на свою погибель, а вовсе не с наимилостивейшим Спасителем, Который от нас не требует ничего, кроме чистой и простой жизни. Заклинаю тебя во имя Бога бессмертного, скажи, что делать, особенно если нравы и образ жизни вполне соответствуют самонадеянной доктрине? Если по нашим более чем самовластным крикам они узнают наше тщеславие, по хищности — любостяжание, по разврату — похоть, по насилию — жестокость, то с каким же видом мы понесем к ним учение Христа, во всем так сильно и глубоко отличающееся от этого?
Завоевание турок действительно имело бы смысл, если бы они от нас могли ясно узнать, чему учил и что говорил Христос, если бы они почувствовали, что мы не заримся па их империю, не жаждем золота, не добиваемся их владений, но ничего не ищем, за исключением только их спасения и славы Христовой! Это и есть та самая истинная, искренняя, действенная теология, которая некогда подчинила Христу и гордыню философов, и непобедимые скипетры князей. Если мы будем поступать так, и только так — с нами будет Христос. Следует провозглашать себя христианами вовсе не за то, что мы убили возможно большее число людей, а за то, что мы спасли возможно большее число их; не за то, что мы принесли в
73
жертву Орку [16] много тысяч нечестивцев, а за то, что мы возможно большее число нечестивых превратили в благочестивых; не за то, что мы предали их ужасным проклятиям, но за то, что в благочестивых молитвах испросили для них у высших спасения и лучшего образа мыслей. Если же в нас нет этого духа, то скорее получится, что мы сами превратимся в турок, чем перетянем их па свою сторону. Может случиться, что всегда двойственная военная удача покажет, что власть понтифика и его кардиналов распространится при этом дальше, но власть Христа не распространится; Его царство процветает, только если сильны благочестие, любовь, мир, чистота; в это мы уверовали под водительством и командованием прекрасного Льва X; только как бы жар дел человеческих не отвлек его, устремленного к лучшему, от этого куда-нибудь еще. Сам Христос объявил себя Судьей и Князем царства небесного, которое тем и сияет, что там празднуют триумф дела небесные [17].
Ведь Христос не за то умер, чтобы богатства, могущество, оружие и все прочее, в чем заключается трагедия царства земного, то, чем обладали языческие или же чисто мирские князья, которые не столь отличаются от языческих, оказалось теперь во владении нескольких священников! По-моему, нужно было бы стараться пробудить их души посланиями и книжечками намного раньше, чем пробовать силу оружия. Но какими посланиями? Не грозными и тираническими, а такими, в которых дышит поистине отеческая любовь, каковая была в сердцах Петра и Павла, и она не только называлась апостольской, но и была пропитана апостольской ### *. He то, чтобы я не знал, что источник и главная артерия христианской философии сокрыты в евангелиях и апостольских посланиях, но язык чужеземный и очень часто запутанный, фигуры речи и переносные значения так трудны, что даже нам нередко приходится попотеть до того, как мы поймем их. Из-за этого, по-моему, было бы весьма удобно, если бы несколько равно благочестивых и ученых мужей получили поручение по чистейшим евангельским и апостольским источникам, по наинадежнейшим толкованиям свести всю христианскую философию в ком-
·
74
пендий, и сделать это столь же просто, столь и искусно, столь же кратко, сколь и ясно. Что относится к вере, должно быть выражено в очень малом числе статей. Что относится к жизни, надо тоже изложить кратко, но изложить так, чтобы люди поняли, что иго Христово приятно и сладостно, а не тягостно; чтобы поняли, что они стали отцами, а не тиранами, пастырями, а не разбойниками; что их зовут к спасению, а не гонят в рабство. И они — люди, и у них в груди не железо и не булат! Они могут смягчиться, могут взяться за дела, к которым даже и зверей приручают. И наиболее действенна истина христианская. Но тем, кому папа римский пожелает дать это поручение, он прикажет, чтобы они не отклонялись от архетипа Христова и никогда не обращали внимания на человеческие порывы и влечения!
Приблизительно это мучило меня, когда я ковал это «Оружие». Я видел, что многие христиане испорчены не только страстями, но и предрассудками. Я думал о тех, которые провозглашают себя пастырями и докторами: многие из них злоупотребляют именем Христовым для своей выгоды; я не стану упоминать о тех, которые кивком головы переворачивают [18] человеческие дела вверх дном, ### *; их грехи столь явны, что о них трудно и подумать. В таком тумане дел, при таком смятении мира, разнообразии человеческих мнений куда же и следует бежать, как не к действительно священному якорю евангельского учения? Какой поистине благочестивый человек не видит и не скорбит о том, что этот век так сильно испорчен? Когда еще тирания, когда любостяжание царили шире и безнаказаннее? Когда еще придавалось больше значения обрядам? Когда свободнее распространялась несправедливость? Когда так замерзала любовь? О чем возвещают, что читают, что слушают, что решают, кроме того, в чем наличествует вкус тщеславия и наживы? Сколь несчастны оказались бы мы, если бы Христос не оставил нам хоть какие-то искры своего учения. Они подобны живому, неиссякаемому источнику! Следовательно, оставив в стороне человеческие колкости, нам надо стремиться ### ** эти искры (мы
·
·
75
охотно употребляем здесь Павлово слово [19]) — давайте исследовать этот источник до тех пор, пока не найдем живой воды, бегущей в жизнь вечную. Мы тщательнейшим образом исследуем нашу землю, дабы раскопать корни пороков [20]; мы обследуем богатейшую землю Христову для обретения спасения душ. Никакой лед пороков не угашает жар любви настолько, чтобы он не мог снова пробиться сквозь этот утес. Христос — камень, но в этом камне источник огня небесного, сосуд живой воды. Авраам когда-то выкопал колодцы на всей земле, повсюду искал живую воду [21]. Филистимляне их засыпали землей, но эти же колодцы снова откопал Исаак со своими сыновьями; не удовлетворившись восстановлением прежних, он выкопал и новые. Филистимляне снова начали браниться и ссориться, однако он не перестал копать [22].
И в наше время не полностью исчезли филистимляне, которым земля милее бурлящих животворных источников; те, которые довольствуются земным и направляют евангельское учение на земные страсти, вынуждают его служить человеческому тщеславию, постыдному любостяжанию, заставляют его уступать их тирании. Если такой Исаак или кто-либо из его семьи копает и находит какой-нибудь чистый источник, тотчас же люди начинают шуметь и уверять, будто знают, что этот источник преграждает путь к выгоде, преграждает путь к почестям, даже если он и служит славе Христовой. Быстро набрасывают они землю и ложным толкованием закупоривают источник, копателя прогоняют или же так замутняют воду глиной и грязью, что тот, кто напьется из этого источника, проглотит больше ила и грязи, чем жидкости. Они не хотят, чтобы жаждущие праведности пили чистую воду, а ведут их к своим старым бочкам, в которых есть мусор, а влаги нет [23]. Однако сыновьям Исаака, т. е. истинным почитателям Христа, нельзя уставать от этой работы. Потому что те, которые носят землю в евангельские колодцы, тоже хотят слыть христианами, настолько, что среди христиан стало уже весьма небезопасно с чистой совестью утверждать дело Христово. В борьбе за землю филистимляне приобрели очень большую силу, проповедуют земное вместо небесного, человеческое вместо божественного, и делают это не во славу Христову, а для выгоды тех, которые промышляют индульгенциями, состав-
76
лением судебных жалоб, диспенсациями [24] и тому подобным товаром. И это тем опаснее, что для своих вожделений они прикрываются именами знатных князей, высшего понтифика и даже самого Христа. Однако обязанности высшего понтифика никто не исполняет вернее того, кто честно проповедует небесную философию Христа, первым учителем которой Он и является. Никто из князей не заслужит больше, чем тот, кто старается, чтобы дело народное процветало возможно больше и возможно меньше страдало от тирании.
Но здесь любой произнесет фразу из школьного арсенала: «Всякому легко наставлять в том, что надо делать, а чего избегать, но как все-таки ответить тем людям, которые спрашивают об очень многих делах и случаях?» Во-первых, существует больше разных человеческих обстоятельств, чем точных ответов на каждое из них. Затем — существует столь великое разнообразие условий, что, даже зная их, никто не может дать точный ответ. Наконец, я не знаю, верен ли их ответ, особенно если о многом они имеют разное мнение. И кто из них в этом отношении рассудительнее, те обыкновенно не отвечают: «Это делай, а этого избегай», но говорят: «Это, по-моему, безопасней; это, я полагаю, терпимее». Ведь если бы у нас было то простое и ясное око из Евангелия [25], если бы в доме духа горел светильник чистой веры в подсвечнике, то эти мелочи, этот туман легко рассеялся бы. Если было бы правило христианской любви, тогда все легко уладилось бы. Но что тебе делать, когда это правило окажется в противоречии с теми, которые веками были приняты для общего употребления и освящены законами правителей? Ведь так бывает нередко. Не осуждай того, что правители делают по своей обязанности. Однако, с другой стороны, не смешивай небесную философию Христову с человеческими установлениями. Да останется Христос таким, каков Он есть,— центром, который огибают несколько окружностей. Не сдвигай цель с ее места. Те, которые ближе всего к Христу,— священники, епископы, кардиналы, папы; их задача — следовать за агнцем, куда бы Он ни пошел, они охватывают чистейшую часть и, сколь это только возможно, изливают ее на самых преданных. Вто- рой круг мог бы содержать в себе мирских правителей, оружие и законы которых на свой лад служили бы Хри-
77
сту, если бы они одолевали врага в справедливых войнах и защищали общий покой, если бы они подвергали преступников законным наказаниям. Однако, хотя они по необходимости занимаются теми делами, которые связаны с самыми низкими подонками земли и с мирскими делами, опасность состоит в том, чтобы они не скатились ниже; надо, чтобы они вели войну не себе на потребу, а за государство, чтобы под прикрытием справедливости не ярились против тех, кого можно исцелить снисходительностью; под видом господства не разоряли бы народ, владения которого они обязаны охранять.
Более того, подобно тому как Христос, словно источник вечного огня, притягивает ближе к себе сословие священников и делает их будто бы огненными, очищенными от всякого соприкосновения с земной грязью, так задача священников, и особенно высших, состоит в том, чтобы привлекать к себе правителей, насколько это возможно.
Если где-нибудь разразилась война, понтифики должны стремиться к тому, чтобы дело обошлось без кровопролития, или, если это невозможно, так как бури в делах человеческих существуют, делать так, чтобы война велась менее жестоко и недолго.
Когда-то власть епископов запрещала и справедливые наказания, а иногда и виновного вырывала из рук судей — об этом прямо свидетельствует в своих письмах Августин [26]. Ведь существуют некоторые вещи, необходимые для порядка в государстве, несмотря на то что Христос частично их отставлял, а частично отбрасывал от себя, не отклоняя их и не одобряя — как бы закрывая на них глаза. Он не признает ни монеты Цезаря, ни надписи. Он приказывает платить подать, если это нужно, как будто это Его не очень касается, если только дают Богу то, что Ему должны. Прелюбодейку Он не осуждает, но и не прощает ее открыто, Он только приказывает не повторять проступка. Об осужденных Пилатом, кровь которых смешалась с жертвоприношениями, Он не говорит, справедливо они пострадали или нет, а говорит только, что такой конец угрожает всем, если они не раскаются. Более того, судья, призванный разделить наследство, открыто отказывается от этой обязанности, считая недостойным для себя говорить о столь
78
низких делах, когда он учит о небесном. С другой стороны находится то, что Он открыто проклинает. Он призывает «горе» на алчных фарисеев, на лицемеров, на надменных богачей. Никогда Он не изобличает апостолов резче, чем когда их охватила жажда мщения и жадность. Когда они попросили, не прикажет ли Он свести огонь с неба, чтобы сжечь город, из которого их изгнали, Он сказал: «Не знаете, какого вы духа» [27]. Петра, пытающегося отозвать Его от креста для мира, Он называет «Сатана» [28], Сколькими способами и сколько раз тех, кто спорит о первенстве, зовет Он к противоположному чувству. Но есть и то, о чем Он учит и в чем наставляет открыто: не противиться злу, делать добро врагам, учит кротости души и тому подобному.
Следует различать это и расставить все по своим местам. Мы не станем делать Христа виновником того, что творят правители или светские должностные лица, не станем присваивать им, как теперь говорят, божественного права. Грубые дела они свершают вовсе не из-за христианской чистоты; но эти дела нельзя и преследовать, поскольку они необходимы для защиты порядка вещей. И это происходит с их помощью не для того, чтобы нам быть хорошими, а чтобы нам быть менее плохими и чтобы те, которые плохи, приносили государству меньше вреда. Значит, и у них должна быть своя честь, потому что они по возможности служат божественной справедливости и общему покою, без которого не раз пришло бы в смятение и то, что исполнено благочестия. Их следует почитать, если они верны своему долгу, но, может быть, их следует терпеть, если они используют свою власть, дабы не произошло что-нибудь худшее. Ведь и в них просвечивает образ, или, вернее, и на них лежит тень божественной справедливости, которая, однако, должна гораздо яснее, ярче и чище проявляться в обычаях и установлениях священников. На железе образ отражается иначе, чем в стеклянном зеркале.
79
В третьем кругу давайте поместим простой народ, как грубейшую часть мира сего, хотя и эта грубейшая часть «принадлежит телу Христову. Ведь не только очи — части тела, но также и икры, ноги, срамные места. К ним необходима своего рода снисходительность, дабы всегда, как только появится возможность, призывать их к тому, что предпочтительнее Христу. Ибо в этом теле тот, кто был ногой, может стать оком. Однако, согласно суждению Августина, подобно тому как правителей, даже если они нечестивы, не следует раздражать злословием, чтобы не вызвать более тяжелой трагедии, так по примеру Христа, который с такой кротостью терпел своих учеников и помогал им, следует терпеливо переносить слабый народ и помогать ему с отеческой снисходительностью до поры, пока он постепенно не окрепнет во Христе. Ведь и у благочестия есть свое детство, взросление и созревшая бодрая сила. И все должно стремиться к Христу на свой лад. Каждому элементу свое место; но огонь, который занимает главное положение, понемногу все захватывает и подчиняет себе. Павел многое прощал коринфянам, делая, однако, различие между тем, что он предлагал именем Господа совершенным и что он от своего имени прощал немощным, в надежде, конечно, что они станут совершеннее. Он вновь порождает галатов, доколе не изобразится в них Христос [29].
Кто подумает, что этот круг следует отдать скорее правителям, с тем у меня не возникнет большого спора. Ведь если мы примемся оценивать нравы, то едва ли увидим более грубых христиан: я говорю об очень многих, но, конечно, не обо всех. Все, что выйдет за пределы третьего круга, всегда и во всем подлежит проклятию. Это — тщеславие, любовь к деньгам, похоть, гнев, мстительность, зависть, ревность и прочие язвы; но они только позднее становятся неисцелимыми, когда, прикрывшись личиной благочестия и долга, прокрадутся в более высокие круги, т. е. когда под защитой справедливости и закона мы потворствуем нашей тирании, когда под видом богобоязненности мы думаем о своей выгоде, когда под предлогом спасения церкви мы гонимся за мировым господством, когда для дела Христова предписываем совершать поступки, весьма далекие от учения Христа. Поэтому всем надлежит стремиться к цели, и цель эта единственная, а именно Христос и его наичистейшее учение. Если же взамен цели небесной ты поставишь земную, то впрямь тому, кто пытается стать совершеннее, станет не к чему стремиться. Чтобы добиться, наконец, среднего, надо для всех определить, в чем состоит высшее.
80
Не существует причины, по которой мы бы отклонили от этой цели хоть какой-либо образ жизни. Христианское совершенство зависит от влечений, а не от образа жизни; от намерений, а не от паллиев [30] или же пищи. Среди монахов есть такие, которых с трудом приемлет внешний круг; однако я говорю о добрых, но немощных. Среди прелюбодеев есть те, которых Христос удостаивает первого круга. Меж тем по отношению ко всякому жизненному призванию будет справедливее всего предлагать в качестве цели самое лучшее, самое совершенное. Если только случайно не думают, что Платон был оскорбителем всех государств, так как в своем «Государстве» он предложил пример такого рода республики, который до сих пор нельзя было увидеть, или что Квинтилиан причинил вред всему ораторскому сословию, так как представил такой пример оратора, которого до сих пор не существует. Ты далеко отошел от образца? Тебя не отбрасывают, а призывают совершенствоваться. Немного отошел? Тебе напоминают, чтобы подошел поближе. И никто не продвинулся настолько, чтобы не надо было совершенствоваться.
При любом образе жизни существуют соответствующие опасности вырождения. Тот, кто на них указывает, не умаляет порядка, а действует ему на пользу. Как будто бы счастье правителей обязано тирании, глупости, угодливости, роскоши. Кто указывает, что всего этого следует избегать, заслуживает одобрения со стороны княжеского сословия. Кто указывает, в чем заключается истинное княжеское величие, кто напоминает им, что они, принимая власть, клялись в ответственности перед своим народом, перед должностными лицами, тот не умаляет величия, которым они похваляются. Церковному начальству наиболее свойственны две язвы: любостяжание и чванство. Подобно этому предусмотрительный первый после Христа пастырь наставляет епископов, чтобы они пасли свое стадо [31], а не грабили, не сдирали с него шкуры; чтобы они пасли не ради позорной наживы, но по искреннему желанию души; чтобы не властвовали над своими, но призывали к благочестию более всего жизненным примером, а не угрозами или властью. Разве может показаться, что тот, кто напоминает, в чем состоит истинное величие поистине могущественных, поистине богатых епи-
81
скопов, вредит всему священническому сословию? В свою очередь, монахов, кроме остальных хворей, сопровождают суеверие, спесь, лицемерие, недоброжелательство. Поэтому ничуть не осуждает их установлений тот, кто учит, в чем состоит истинная богобоязненность и сколь далеко от спеси истинное христианское благочестие, сколь далека настоящая любовь от притворства, как не соответствует ядовитый язык подлинной богобоязненности; особенно если он укажет, что этого следует избегать, и сделает это так умело, что не назовет ни одного человека по имени и не затронет всего сословия. Однако какое из дел человеческих наиболее благополучно, в чем нет своих язв? Подобно тому как не вредит телесному здоровью всякий, кто указывает, какие вещи портят, а какие сохраняют истинное здоровье, так не отвлекает от благочестия, а гораздо более побуждает к нему тот, кто указывает, какие есть соблазны на пути к истинному благочестию и каковы способы исцеления.
Я ведь слышу, как некоторые люди толкуют, будто раставления этой книжечки отчуждают от монашеской жизни, потому что они придают обрядам меньше значения, чем желают те, которые придают им его более чем слишком, а человеческим установлениям — немного. До такой степени нельзя ничего сказать неосмотрительно! Негодяи превратят это в клевету или же в повод для греха; едва ли безопасно честно напоминать о чем-либо. Если кто-нибудь высказывается против войны, которую мы ведем вот уже несколько столетий из-за вещей, ничтожней тех, за какие воевали язычники, то говорят, будто он заодно с теми, которые утверждают, что христиане не должны вести никаких войн. Мы объявляем еретиками авторов этого суждения, потому что неведомо, какой папа, кажется, одобрил войну. Ведь не называют того, кто вопреки учению Христа и апостолов зовет на войну, затеянную по какому угодно поводу. Если кто-нибудь напоминает, что воистину по-апостольски было бы обращать турок в свою веру скорее помощью Христовой, чем оружием, тотчас начинают подозревать, будто он учит, что никоим образом не следует усмирять турок, когда они нападают на христиан. Если кто-нибудь станет проповедовать апостольскую умеренность и скажет что-либо против современной роскоши, то не окажется недо-
82
статка в тех, которые объявят, что он споспешествует эбионитам [32]. Если кто-нибудь начнет весьма настойчиво убеждать, что супругов больше должно соединять благочестие и душевное согласие, чем телесные объятия, и они должны так почитать чистоту брака, чтобы он как можно больше походил на девство, начнут подозревать, что он вместе с маркионитами [33] всякое соитие считает грязным. Если кто-нибудь напомнит, что из обсуждений, особенно теологических, следует устранить тщеславное стремление победить и отстоять свое, устранить театральное тщеславие, выставление на показ своих сил, то его несправедливо обвинят, будто он осуждает университеты вообще. Ведь и божественный Августин [34], напоминая, что следует бояться страсти к спорам, не осуждает диалектику, но указывает на ее вред, дабы избежать его.
Также если кто-нибудь станет числить превратное суждение толпы среди высших добродетелей — а это последнее дело — и, напротив, расценивать как тяжелейшие пороки то, что является самым малым злом, то его, наоборот, сразу позовут в суд. Скажут, будто он споспешествует порокам, среди которых предпочитает более тяжкий, или будто он осуждает добрые дела, которым противопоставляет другие, как более святые, подобно тому как если бы кто-нибудь напомнил, что лучше доверять добрым делам, чем епископским дарам; и не потому что он осуждает эти дары, но так как предпочитает то, что в соответствии с учением Христовым — вернее. А также если кто-нибудь напомнит, что вернее поступают те, которые дома заботятся о детях и о скромной жене, чем те, которые отправляются повидать Рим, Иерусалим или же Компостеллу, и те деньги, какие тратят на долгий и опасный путь, благочестивее издержать на добрых, настоящих бедняков: он не осуждает благочестивый порыв, но предпочитает ему то, что ближе к истинному благочестию.
Однако не только нашему времени свойственно осуждать некоторые грехи, как если бы они были единственные, притом что они хуже тех, которые мы с такой силой проклинаем; Августин [35] в своих посланиях жалуется на то, что в Африке священникам ставят в вину только распутство, а за грехи алчности и пьянства почти восхваляют. Мы трагическим образом преувеличиваем проступок трижды, четырежды ужасающий — одними и
83
теми же руками касаться тела Христова и тела блудницы. И нет недостатка в тех, которые излишне театрально смеют открыто утверждать, что вина уменьшается, если женщина имеет дело с неразумным животным, а не со священником. Кто отвергает их бесстыдство, тот не всегда споспешествует бесстыдным священникам, а напоминает, чтобы не пренебрегали тем, на что следует больше обращать внимания. Священник — это игрец, боец, головорез, он совсем неучен, полностью погружен в мирские дела, предан дурной покорности по отношению к дурным властителям; против него, который мирским образом обсуждает священные таинства, свидетельствует не только это. Священник — сикофант, который своим ядовитым языком и лживыми вымыслами терзает славу человека, нисколько этого не заслужившего, напротив, имеющего большие заслуги; почему же нам здесь не вопить: «О ужасное преступление! Не ты ли языком, напоенным ядом Тартара, не ты ли устами, уничтожающими невинного, берешь и истребляешь тело Того, Который умер и за нечестивцев?» На это зло мы до такой степени не обращаем внимания, что за это почти восхваляют тех, которые считают своим делом наиблагое благочестие! Те, которые открыто содержат дома сожительниц, заслуживают быть отвергнутыми. Кто станет это отрицать? Однако эта болезнь и Христу тоже ненавистна. Тот, кто предпочитает мед, не осуждает масла; и не одобряет лихорадку тот, кто напоминает, что безумия следует страшиться больше. Вовсе нелегко сказать, сколь сильно портят нравы такого рода превратные суждения.
Некоторые наставления, касающиеся добродетели, доходят до того, что личину благочестия они считают важнее самого благочестия; настолько, что при неосмотрительном поступке они просто исключают возможность истинного благочестия. Если бы зараза умеренной веры скрывалась в обрядах, то Павел во всех своих посланиях нападал бы на это не с такой силой. Но мы не настолько осуждаем скромные обряды, мы только думаем, что не в них, как говорится, заключается весь корабль святости. Божественный Августин запрещал клирикам, которых он воспитывал дома, носить особую одежду [36]. Если они хотели что-нибудь сказать людям, то должны были делать это своим поведением, а не одеждой. А сколько
84
нового, сколько необычного появилось теперь! Однако же я не нападаю на это! Меня только удивляет, что тем вещам, которые можно было бы справедливо порицать, придают значения больше чем достаточно, и напротив, на что только и следовало смотреть, тому придают очень мало значения. Я не преследую насмешками за то, что францисканцы превозносят свой устав, а бенедиктинцы — свой, а за то, что некоторые из них ценят его выше Евангелия. О, если бы этого не делали многие! Я не смеюсь над тем, что одни питаются рыбой, другие — овощами и травой, а еще другие — яйцами; но я напоминаю, что очень заблуждаются те, которые облачаются на иудейский лад в убеждение о своей праведности и на основании такого рода пустяков, выдуманных людишками, противопоставляют себя прочим, не считая при этом никаким грехом возводить напраслину на чужую славу. Христос нигде не давал никаких предписаний о выборе пищи, апостолы тоже, а Павел часто говорил, чтобы этого не делали. Однако мы хотим казаться благочестивенькими: в этом мы тверды и бестрепетны. Тот, кто напомнит об этом при случае дружелюбно, скажи на милость, неужели покажется, что он вредит благочестию? В ком же будет столько безумия, что он пожелает прослыть красноречивым, считая нужным вынести на свет монашеские пороки? Они боятся, что тогда свои будут меньше повиноваться слову и потом очень немногие станут просить принять их в стадо. Впрочем, никто, говоря словами Павла, не ### * более того, кто, испив духа Христова, обретет свободу [37]. Истинная любовь обо всем судит добро, все переносит, ничего не отвергает, повинуется начальникам, не одним только хорошим и выгодным, но также и строгим и трудным.
·
Однако и начальникам надлежит при этом остерегаться, как бы не обратить чужое послушание в собственное тиранство и не предпочесть благочестивым суеверных, потому что последние больше следят за малейшим мановением. Они рады, когда их зовут отцами. Но какой отец по плоти пожелает, чтобы его сыновья постоянно оставались детьми, дабы он мог больше проявлять власть над ними по своему хотению! С другой стороны, те, кото-
85
рые стремятся к свободе Христовой, прежде всего должны остерегаться, чтобы, как напоминает об этом Павел [38], не делать свободу угождением плоти или, по учению Петра [39], не делать свободу прикрытием для зла. Если тот или другой человек таким образом злоупотребит свободой, это не значит, что отныне все навеки останутся иудеями. Всякий, кто наблюдает это, поймет, что путы обрядов ничуть не связывают тех, кто владычествует под их прикрытием и живет для собственной утробы, а не для Христа. Разумеется, нечего страшиться, что при таком разнообразии умов и настроений продлится род ессеев [40]. Нет такой нелепости, которая не пугала бы многих. Хотя лучше бы этим людям побольше желать, чтобы у них были искренние и подлинные наставники благочестия, чем чтобы их было много. О, если бы закон запрещал всем впутываться в эти сети до тридцати лет — до тех пор пока человек не узнает сам себя и не познакомится с силой истинного благочестия! Впрочем, для тех, которые по примеру фарисеев исполняют свой долг, обходя моря и земли, дабы приобрести хоть одного прозелита, нигде не будет недостатка в неопытных молодых людях, которых заманивают в западню и ловят. Повсюду существует огромное число глупцов и простаков. Конечно, я желал бы — нет сомнения, что этого хотят все по-настоящему благочестивые люди,— желал бы всем от всего сердца евангельского благочестия, дабы, довольствуясь им, никто не стремился к благочестию бенедиктинскому или же францисканскому; я не сомневаюсь, что этого пожелали бы и сам Бенедикт с Франциском! [41] Моисей, затемненный славой Христа, рукоплескал Ему. Рукоплескали бы и те, если бы любовью к евангельскому закону они внушили нам презрение к человеческим установлениям. Я хотел бы, чтобы все христиане жили так, чтобы и те, которых ныне только лишь зовут благочестивыми, казались недостаточно благочестивыми. Это теперь нередко случается; почему же мы утаиваем явное? Некогда начало монашеской жизни заключалось в отказе от дикости идолопоклонства. Вскоре установления монахов, которые следовали им, стали не чем иным, как призывами возвратиться ко Христу. Дворы правителей были иногда христианскими больше на словах, чем по образу жизни. Епископов испортила болезнь чванства и алчности. В народе же первоначальная любовь остыла. Потом отказ подхватил Бенедикт, за ним Бернар [42], а потом и многие другие. Немногие думали исключительно только о чистом и простом христианстве.
86
Если кто-нибудь повнимательнее исследует жизнь и правила Бенедикта, Франциска, Августина, то заметит, что у них не было никакого другого желания, кроме того, чтобы жить с добровольными друзьями по евангельскому учению в свободе духа, заметит, что они оказались вынуждены делать какие-то предписания в отношении одежды, пищи и прочих внешних вещей; они очень опасались, чтобы — как это обычно случается — человеческим установлениям, исходящим от людей, не придавалось больше значения, чем Евангелию. Они страшились богатства, избегали почестей, в том числе и церковных. Они работали руками не только для того, чтобы никому не быть в тягость, но если что-нибудь оставалось, что они помогали в нужде другим. Они занимали вершины гор, гнездились в болотистой местности, обрабатывали песчаные пустыни. Наконец, только учением, предостережениями, выполнением долга и жизненным примером управляли они таким множеством людей без поношений, плетей и темниц. Таковы были монахи, которых любит и славит Василий [43], которых защищает Златоуст [44]. К ним-то вот и подходит то, что пишет божественный Иероним Марцелле: сонм монахов и девственниц — это (в украшении церкви) цветок и драгоценный камень. Как льстят себе сегодня все монахи этим удивительно выраженным изречением! Мы бы, однако, согласились с их оценкой, если бы они при этом высоко оцепили и пример! Ведь этот весьма рассудительный человек вслед за этим дает определение монахов, которых он считает достойными так называться: «Слова у них разные, но вера единая». Существует почти столько же хоров, поющих псалмы, сколько и людей. Первая христианская добродетель — не искать для себя никакого высокомерия, а стремиться к низкому положению. Кто последний, тот считается первым [45]. Нет никакой разницы в одежде, ничего, вызывающего удивление. Каждый ходит в чем ему нравится, не вызывая ни осуждения, ни похвалы. Также и посты никого не возвышают; воздержание от пищи не запрещается, но и умеренная сытость не осуждается. Каждый стоит или падает
87
перед своим Господом [46]. Никто не судит другого, дабы не быть судимым Господом [47]. И злых попреков — того, что во многих местах в порядке вещей,— здесь вовсе нет. Так описывает он то, что присуще самым лучшим монахам [48]: кто хочет, пусть сопоставит это с нравами нашего времени.
Таковы были первоначала монашества, таковы были патриархи. Затем с течением времени вместе с богатством понемногу усложнились и обряды, а настоящие благочестие и простота поостыли. И несмотря на то что мы повсеместно видим, как монастыри переходят к нравам более чем лишенным святости, мир, однако, обременяют новые установления, словно и они через короткое время не скатятся вниз. Некогда — я сказал — жизнь монаха была отказом. Ныне монахами зовутся те, которые полностью погружены в гущу мирских дел и упражняются в некоей тирании по отношению к людям. Однако по причине своего образа жизни они приписывают себе столько святости, что никого, кроме себя, и не считают христианами. Почему мы так сужаем исповедание Христа, которое Он желал сделать возможно более широким?
Если говорить высокими словами, скажи на милость, чем отличается государство от большого монастыря? Монахи повинуются аббату или вышестоящим, граждане следуют епископу или же своим пастырям, которых поставил над ними Христос, но не человеческая власть. Одни живут в праздности и кормятся за счет других, владеют тем, что им достается без труда; я не стану ничего говорить о людях порочных, но другие, в миру, каждый, как может, одаривают нуждающихся тем, что произвели своими усилиями. Что касается обета чистоты, то я не дерзнул бы распространяться о том, сколь незначительная разница между обычным целибатом [49] и чистым браком. Кроме того, мы не очень-то хотим обсуждать три обета, придуманные людьми, если первый и единственный обет, данный при крещении не человеку, а Христу, соблюдается искренне и честно. Если же среди двух групп сравнивать плохих с плохими, то, бесспорно, монахи предпочтительнее. Но если сравнивать хороших с хорошими, то разница очень невелика. Если она и существует, то состоит в том, что, кажется, более благочестив тот, кто соблюдает благочестие менее вынужденно.
88
Поэтому получается, что глупо нравиться самому себе из-за образа жизни, отличного от других, или же из-за презрения и осуждения чужого уклада. Ведь при всяком образе жизни хорошо бы всем — каждому для себя — стремиться достигнуть поставленной перед всеми цели Христовой; и мы увещеваем друг друга, даже помогаем, не завидуя тем, которые опережают нас на этом ристалище, не досадуя на слабых, которые не в состоянии нам следовать. Когда, наконец, каждый, выполнив то, что смог, но будет уподобляться тому евангельскому фарисею, который хвастался перед Богом своими добрыми делами: «Я пощусь два раза в неделю» [50] и т. д., а станет говорить, как советовал Христос, и говорить от сердца, себе, а не другим: «Я раб, ничего не стоящий, потому что сделал, что должен был сделать!» [51] Никто не верит истиннее, чем тот, кто так верит. Никто не находятся дальше от истинной богобоязненности, чем тот, кто кажется себе весьма богобоязненным. Никогда не поступали с христианским благочестием хуже, чем когда выдавали за Христово то, что от мира, когда волю человека предпочитали воле божественной. Если мы воистину хотим быть христианами, то нам надо согласиться в этом главном. Далее. Тот, кто повинуется человеку, взывающему ко Христу, повинуется Христу, а не человеку. И тот, кто сносит людей неискренних и властолюбивых, таких, которые учат тому, что ведет к тирании, а не к благочестию, тот выказывает христианское терпение: ведь то, что они советуют, делает несчастным, а не благочестивым. В остальном же следует помнить такой ответ апостола: «Богу следует повиноваться более, чем людям» [52].
Однако мы уже давно вышли за пределы письма — так обманывает нас время, когда мы приятнейшим образом беседуем с любезным другом. Книга в издании Фробена, словно бы вновь родившись, летит к тебе улучшенная и гораздо более нарядная, чем прежде. Приложены некоторые отрывки из наших старых сочинений [53]. Однако мне казалось, что тебе лучше всего добавить это в качестве некоего введения, дабы тот, кто получит у Эразма наставления относительно правильной жизни, постоянно имел бы под рукой и экземпляр того, что есть у Вольца. Прощай, добрейший отец, лучшее украшение нашего благочестия!
89
Напомни Сапиду [54] мои слова, чтобы он и впрямь был мудр, т. е. продолжал бы соответствовать самому себе; Вимпфелингу — чтобы он был ### *, собираясь в ближайшее время сразиться с турками, — ведь он уже достаточно долго ведет войну со священниками, у которых есть сожительницы [55]. Есть надежда, что мы когда-нибудь увидим, как он, видный и величественный епископ, в двурогой митре с жезлом восседает на муле. Но — шутки в сторону — вели сердечно приветствовать от меня и их, и Рузера [56], и прочих друзей. Твой Эразм меж тем с чистой верой и благочестивыми молитвами славит Господа нашего Христа.
В Базеле, накануне Вознесения Девы Марии, в 1518 году. [14
августа
·
ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ
«Послание к Паулю Вольцу» – своеобразное предисловие к
«Энхиридиону» («Оружие христианского воина»), который был написан в
В
637
придворным литейщиком Карла V – во многом объясняет название сочинения Эразма, так как «Энхиридион» (по-гречески ###) значит «нож», «кинжал» и в то же время «руководство», «пособие», «наставление». Эразм передавал оружейнику свое «Оружие». В одном из писем он рассказывал, что они обменялись оружием: он дал Поппенрейтеру «Энхиридион», а тот ему – маленький меч. И с печалью заключал, что как ему нет пользы от меча, так и Поппенрейтеру от его книги.
Среди трудов Эразма большое место занимал его перевод па латинский язык текста Нового завета, а также обширные, подробнейшие комментарии к нему. Сличая различные рукописи, обнаруживая в них множество разночтений, Эразм проделал огромную текстологическую, филологическую работу ученого-гуманиста. В соответствии с устремлениями времени, с напряженным интересом к источникам он хотел уточнить изначальный смысл текста, невольно искаженный ошибками прежнего переводчика – чрезвычайно ценимого Эразмом Иеронима. Перевод Эразма вызывал многочисленные нападки противников. От них его защищали просвещенные друзья, в числе которых был и Томас Мор (см.: Томас Мор – Мартину Дорпу. – В кн.: Томас Мор (1478-1535): Коммунистические идеалы и история культуры. М., 1981; Письмо знаменитейшего мужа Томаса Мора, в котором он опровергает яростное злословие некоего монаха... – В кн.: Осиновский И. Н. Томас Мор. М., 1985).
Естественно, что цитаты из Нового завета, приводимые Эразмом в своих сочинениях, часто не совпадают с текстом русского синодального перевода.
Перевод «Послания к Паулю Вольцу» сделан по изд.: Erasmi Roterodami Opus epistolarum/Ed. Allen. Oxonii, MCMXIII, t. Ill, N 858 *.
Перевод «Оружия христианского воина» – по изд.: Desiderii Erasmi Roterodami Opera omnia... Lugdimi Batavorum, 1703-1706. Vol. 5. (Republ. London; Hildesheim, 1962).
Оба текста сверены по книге: Erasmus von Rotterdam. Ausgewalte Schriften; In acht Bd./Hrsg. W. Welzig. Darmstadt, 1968. Bd. 1.
·
638
1 Пауль Вольц (Paul Volz, 1480-1544). Известно, что в
2 В латинском оригинале «curia Hugonis». Возможно, это «обитель Гуго».
3 Речь идет об Иоганне Поппенрейтере.
4 Поликрат – тиран Самосский (VI в. до н. э.); его имя символизировало счастье и богатство. В походах ему неизменно сопутствовала удача; известен также случай, когда он, бросив в море дорогой перстень, получил его обратно, так как этот перстень проглотила рыба, которую потом поймали и доставили к столу Поликрата (ср.: Геродот. История, III, 39-44).
5 Книга сентенций — труд итальянского схоласта Петра
Лобмбардского (ум. ок. 1160). В этом сочинении были собраны изречения
(sententiae) авторитетных теологов (в
6 Имеется в виду издатель трудов Авиценны – настоятель собора Парижской Богоматери Jac. Despars (1380-1458).
7 Речь идет о труде Фомы Аквинского «Summa Theologiae».
9 1 Кор., 8, 11.
10 В книге Притчей – во многих местах.
11 Речь идет о планах Крестового похода, обсуждаемых в
Риме в ноябре
12 Окнам Уильям (ок. 1300 — ок. 1350) — английский схоласт, один из виднейших номиналистов. За блестящее владение диалектикой был назван «doctor invincibilis» («непобедимый учитель»). Дуранд Вильгельм (Дюран де Сен-Пурсен, ок. 1275-1334) – теолог-доминиканец. Скот Дунc Иоанн (ок. 1266-1308) – шотландский теолог-францисканец, критик томизма; признавал примат воли над разумом. Габриель Биль (ум. в 1495) – немецкий теолог-номиналист, профессор теологии в Тюбингене, издатель трудов Оккама. Алъвар Пелагий (ум. в 1352) — епископ, выступавший против Людвига Баварского в защиту папского престола.
13 В оригинале игра слов: cominus atque eminus...
14 Минориты (меньшие братья) – название монахов нищенствующего францисканского ордена.
15 Номиналисты – сторонники учения, в соответствии с которым универсалии – всеобщие понятия – вне мысли не имеют прообраза. Имена (nomina) для них – знаки вещей, свойств, они не выражают никакой объективной реальности. Реалисты – противники номиналистов в споре об универсалиях.
16 Орк (миф.) – бог подземного царства, подземный мир, смерть.
18 В оригинале: nutu ас renutu – аллюзия на Плиния Младшего (Письма, I, 7, 2).
20 Ср.: Овидий. Метаморфозы, II, 769.
23 Ср.: Иер., 2, 13.
24 Диспенсация – акт, отменяющий применение закона по отношению к данному лицу в данном случае. Дарование диспенсаций было во власти папы римского.
26 Августин Аврелий (354-430) – епископ Гиппоннйский, философ, отец церкви. См.: Patrologiae cursus completus. Series la-tina/Ed. J.-P. Migne. P., t. 33, col. 510 ff. *.
·
27 Лк., 9, 55.
28 Мф., 16, 23.
30 Паллий – вид верхней одежды, белый шерстяной плащ; позднее — большой белый воротник — символ пастыря, несущего на плечах овцу; знак епископского достоинства.
31 1 Пет., 5, 2 cл.
32 Эбионитами со II в. отцы церкви называли христиан-иудеев, не входивших в церковь, отрицавших божественность Иисуса Христа.
33 Маркиониты – последователи Маркиона, гностика II в
35 Там же, 33, 91.
36 Там же, 32, 1380.
37 Тит., 3, 1.
38 Галат., 5, 13.
40 Ессеи – иудейская религиозная секта II в. до н. э. – I в. н. э., вероучение которой имело некоторые сходные черты с идеями раннего христианства; жили к западу от Мертвого моря.
41 Венедикт с Франциском... — Венедикт из Нурсин (480-543) — основатель старейшего в Западной Европе монашеского ордена бенедиктинцев и аббатства в Монтекассино; Франциск Ассизский (1182-1226) – основатель первого нищенствующего монашеского ордена.
42 Вер нар Клервоский (1090-1153) – французский теолог.
43 Василий Кесарийский (330—379) – греческий богослов, один из крупнейших авторитетов восточной церкви.
44 Златоуст (Хрисостом) Иоанн (ок. 346-407) – философ, богослов, знаменитый проповедник.
46 Рим., 14, 4.
47 Мф., 7, 1.
48 PL, 22, 489 сл.
49 Целибат – обязательное безбрачие католического духовенства.
51 Там же, 17, 10.
53 Имеется в виду один из ответов Д. Колета на Эразмовы «Рассужденьица» — «Disputatiuncula» (Op. ср., 108; 110; 229).
54 Сапид Иоганн – И. Витц (Witz, Sapidus) (1490-ок. 1561).
Жил в Шлеттштадте, где, возможно, и родился. Окончил Париж-ский университет.
Вернувшись в Шлеттштадт, преподавал латинский язык. Сочувственно относился к
Реформации. В
55 Эта тема часто разрабатывалась в литературе того времени после книги Я. Вимпфелинга «De integrilaie» (1505).
56 Рузер – друг Беата Ренана и Пауля Вольца; умер в
Шлеттштадте в
Источник: Перевод Ф.Л. Мендельсона; М., Советская Россия, 1991.
OCR: Бычков М.Н.
Жалоба мира
Говорит Мир:
Когда бы смертные люди презирали меня, изгоняя и даже стараясь совсем уничтожить, чего я никак не заслуживаю, делали все это с пользой для себя, тогда я бы жаловался лишь на свои обиды и на их несправедливость. Но когда они изгоняют меня, источник всего их благоденствия, а сами погружаются в океан всевозможных бедствий, мне приходится больше оплакивать их несчастья, чем свои обиды. Теперь мне приходится сокрушаться и горевать об участи тех, на кого я должен был бы гневаться.
Посудите сами! Отталкивать того, кто любит тебя, - жестоко; относиться с неприязнью к тому, кто заслуживает величайшей благодарности, - неразумно; убивать того, кто является отцом и благодетелем всех людей, - самое нечестивое дело! А разве не верх безумия лишаться всех превосходных благ, которые я приношу, и добровольно навлекать на себя самые злейшие беды?
Злых людей надо ненавидеть. Но тех, кто одержим слепой яростью, можно только оплакивать. Ибо больше всех достоин сожаления тот, кто этого не понимает; несчастнее всех тот, кто не замечает своего несчастья. Ведь для того, чтобы исцелиться, нужно знать свою болезнь!
Поэтому я, Мир, прославленный людьми и богами, говорю: я - источник, отец, кормилец, умножитель и защитник всего самого лучшего, что когда-либо существовало в небе и на земле. Без меня никогда и нигде не бывает ничего процветающего, ничего надежного, ничего чистого и святого; без меня нет ничего приятного для людей и нет ничего угодного для богов.
Война же, наоборот, противна всему сущему: война - первопричина всех бед и зол, бездонный океан, поглощающий все без различия. Из-за войны все цветущее загнивает, все здоровое гибнет, все прочное рушится, все прекрасное и полезное уничтожается, все сладкое становится горьким.
Но если в войне нет ничего святого, если она, словно моровая язва, разъедает совесть и веру, если для людей нет ничего более пагубного, для бога - ничего более ненавистного, если все это так, то почему же вы отворачиваетесь от меня? Разве вы разумные люди? Кто поверит, что вы обладаете хоть крупицей мудрости, если, не жалея ни трудов, ни забот, ни расходов, ни уговоров, прибегая ко всяческим ухищрениям, пренебрегая всевозможными опасностями, вы стремитесь во что бы то ни стало изгнать меня и заменить войной - воплощением всех бед и страданий.
Пусть бы меня отвергали дикие звери, я бы легче примирился с этой обидой. Потому что жестокость - в природе диких зверей: они злобны по натуре.
Пусть бы меня ненавидели неразумные существа, я бы скорее простил их незнание. Потому что те, кто лишен силы разума, не могут по достоинству оценить приносимые мною дары.
Но поразительное дело! Хотя природа только человека наделила разумом, способным воспринять божественную волю и откровение, только его создала полным доброты и стремления к согласию, однако я скорее нахожу себе пристанище среди самых свирепых зверей, среди самых неразумных и злобных тварей, чем среди людей!
Согласие существует и среди самых свирепых и диких зверей. Лев никогда не проявит кровожадности к себе подобным. Вепрь не распарывает разящим клыком вепря. Среди рысей царит мир. Дракон в ярости не набрасывается на дракона. А согласие среди волков даже вошло в поговорку.
Но я могу рассказать про вещи и более удивительные! Неблагочестивые души, которые первыми нарушили и продолжают нарушать божий мир и единство людей, сегодня вступили в союз и отстаивают любезную им тиранию в полном согласии между собой!
Только людей - а именно они больше всего нуждаются в единодушии - не в силах, примирить ни добрая и могучая природа, ни воспитание, ни явная польза от взаимного согласия. Самые тяжкие испытания, самый горький опыт не могут объединить их и внушить им взаимную любовь.
А ведь у всех людей общая форма лица и тела, общий звук голоса. Все прочие виды живых существ большей частью отличаются друг от друга формой тела. Но лицом и силой разума наделен только человек разум присущ всем людям в отличие от иных существ. А кроме того, людям дан язык - лучший посредник для установления дружбы и согласия
Язык позволяет людям установить дружбу, согласие и взаимную любовь, потому что среди всех людей посеяны семена знаний и добродетелей, все люди наделены разумом, кротким и настроенным делать добро ближним, за исключением тех случаев, когда человек, охваченный похотью или преступными мыслями, словно опоенный зельем Цирцеи, превращается в зверя. Именно поэтому в народе принято называть человечным все то, что служит признаком благожелательного отношения людей друг к другу, таким образом, слово "человечный" обозначает нравственные, а не физические свойства человеческой природы
Всевозможными способами и путями природа учит людей согласию. Не довольствуясь выражением взаимного расположения на словах, она сделала так, что содружество стало не просто приятно, но и необходимо. Для этого она так разделила все свойства души и тела между людьми, что теперь нет ни одного человека, который мог бы прожить без помощи своих ближних Природа по разному наделила людей самыми различными качествами, и это неравенство исчезает лишь тогда, когда между людьми царят мир и взаимная любовь Различные предметы доставляются из различных стран, уже одно это учит людей взаимному уважению.
Природа дала всем прочим живым существам оружие и средства для самозащиты. Только человека она оставила слабым и безоружным, способным защищать себя от общей опасности лишь в содружестве с другими людьми. Так необходимость создала города, общество, научила людей товариществу, научила их, сливая воедино слабые силы, давать отпор диким зверям и разбойникам.
Поистине, ничто в мире не смогло бы уберечь человеческое дитя, особенно новорожденное, от гибели, если бы семья не выкармливала его и не заботилась о нем в полном согласии. Пожалуй, ни один человек, не мог бы родиться, а если бы и родился, то все равно неизбежно умер бы в самом начале жизни, если бы дружеская рука матери и кормилицы не поддерживала его. А для этого природа зажгла в родителях страстною привязанность и любовь к детям. К этому она прибавила уважение и любовь к своим родителям, чтобы родители могли легче переносить болезненность и капризы детей, чтобы одно уравновешивало другое. Греки удачно называли такое соотношение антипеларгозис, что означает понимание взаимной выгоды. К этому прибавляются еще узы кровного родства и свойства. В общем, создается такое сочетание разума, опыта и нравов, которое служит вернейшим залогом взаимной благожелательности. Во многих случаях подобное сочетание порождает стремление к дружбе и взаимную любовь, которыми старики так восхищаются, приписывая их божественному влиянию.
Так, приводя бесчисленные доказательства, природа учит людей согласию и миру. Так она привлекает их к себе всевозможными соблазнами. Так она соединяет их множеством связей, так подчиняет их своей воле. И при всем этом какая-то адская злоба все же овладевает людьми. В их сердца вселяется всепожирающая, ненасытная страсть к кровопролитиям! Поверить, что люди, постоянно занятые бесплодными раздорами и войнами, наделены разумом, может только тот, кто привык к этим действиям настолько, что перестал им удивляться и видеть всю их пагубность. Наконец, люди нарушают порядок и спокойствие повсеместно, в мирских селениях и святых местах, всюду неся грабежи, кровь и разорение. И нет такого содружества или союза, которые были бы достаточно священны и чтимы, чтобы примирить и утихомирить тех, кто яростно устремляется друг на друга для взаимного уничтожения.
Да, если бы все обстояло так просто, одного общего слова или человеческого имени было бы достаточно, чтобы достигнуть соглашения между людьми. Но выходит, что природа, которая так сильна среди диких зверей, с людьми ничего не может поделать. А имя Христа, неужели и оно ничего не значит для христиан? Пусть в данном случае влияния природы недостаточно, хотя среди существ, лишенных разума, она является великой силой; но поскольку учение Христа превосходит учение природы, то почему же и оно не может убедить тех, кто его исповедует, в самом основном своем положении: в благотворности мира и взаимной любви? Или почему это учение хотя бы не заставит людей забыть о таком буйном помешательстве, как война?
Когда я слышу человеческую речь и вижу людей, я, Мир, устремляюсь к ним как к существам, предназначенным исключительно для того, чтобы я восторжествовал. Я постепенно проникаю, в их души, веря, что в людях мое законное пристанище. А когда я вижу христианина, я спешу к нему изо всех сил, питая самые сладостные надежды воцариться в нем.
Но здесь - мне стыдно и горько признаться в этом - в судах и в палатах советников, при дворцах и храмах - всюду слышатся крики и вопли раздоров и споров, каких не бывает даже в капищах язычников. Причиной многих несчастий и бедствий человека являются адвокаты, однако они составляют лишь очень небольшую часть всех тех, кто занимается спорами и раздорами.
Я обращал мой взор к городам. На время во мне зарождалась надежда, что здесь, наконец, есть доброе согласие между теми, кто живет окруженный одной стеной, что здесь царят и правят одинаковые законы и что здесь, как на одном корабле, всех объединяют одинаковые опасности. Увы, как я ошибался! И здесь тоже все настолько раздирается несогласием, что мне с трудом удается найти хоть один дом, в котором я мог бы прожить хоть несколько дней.
Минуя простой народ, который, будучи волнуем ссорами да раздорами, напоминает бушующее море, я обращался ко дворам государей, как к некоей гавани. Без сомнения, думал я, среди них и должно быть место для мира, потому что они более мудры и осторожны, чем обычные люди, потому что они - глаза народа. Кроме того, они наместники Того, кто есть Князь Согласия и кто в действительности посылает меня всем людям, а в особенности государям.
И все мне как будто благоприятствовало. Я видел нежные приветствия, любовные объятия, веселые пиршества и все прочие действия и признаки гуманности. Но, увы, невероятное дело? Я не маг отыскать среди них даже тени истинного мира и согласия! Все здесь было подкрашено и искусственно, все имело радушную внешность, за которой скрывались недовольство и подлая злоба. И под конец я обнаружил, что нет здесь места для мира, ибо здесь находятся истоки и причины всех раздоров и войн.
Неужели после всего этого я должен еще страдать, видя, как надежды обманывают меня? Я увидел, что государи скорее могущественны, чем просвещенны, что они больше внимают алчности, чем здравым суждениям разума. Тогда я решил примкнуть к обществу ученых людей. Хорошие книги делают людей, философия создает более чем людей, богословие создает богов. Я был уверен, что отдохну среди ученых после стольких мытарств.
Но, увы, новое разочарование! Здесь идет та же самая война, но только в ином роде, не такая кровавая; но не менее бессмысленная и неразумная. Одна школа отличается от другой, истинная сущность вещей меняется в зависимости от страны: многие истины не могут переплыть через море, перебраться через Альпы, переправиться через Рейн. Даже в одной и той же академии логики воюют с риторами, а богословы с юристами.
Воюют друг с другом даже представители одной и той же профессии: например, последователи Скота воюют с последователями Фомы, номиналисты сражаются с реалистами, платоники с перипатетиками. Дело зашло так далеко, что даже в самых незначительных вопросах они не могут прийти к согласию и часто с ожесточением нападают друг на друга из-за пустяков, пока сражение не становится все жарче и жарче, когда от аргументов переходят к злословию, а от злословия - к драке. И если спор не может быть разрешен ни с помощью кинжала, ни с помощью копья, тогда они разят друг друга своими ядовитыми, отравленными перьями и лощеной бумагой, обращая смертоносное жало своего языка против доброй славы противника.
Оставался еще один род людей, которые так привержены к религии, что не могут отбросить ее, даже если бы они того пожелали, как черепаха не может избавиться от своего панциря-жилища.
Я мог бы надеяться, что найду себе место среди них, если бы надежда столь часто не обманывала меня и под конец не заставила во всем отчаяться. Но все же, решив испытать все, что можно, я сделал еще одну попытку. Вы хотите знать, чем она кончилась? Ни от кого из людей я не отказываюсь так охотно, как от этих. Да и на что мне было надеяться, если ни одна из религий не согласна с другими религиями? Различных религий столько же, сколько различных религиозных братств. Доминиканцы спорят с миноритами, бенедиктинцы с бернардинцами, сколько названий, столько и религий, сколько религий, столько и различных церемоний, потому что они ни в чем не согласны между собой. И каждый человек доволен своей религией, ненавидит и проклинает религию других. А разве одно и то же религиозное братство не раздирается раздорами? Обсерванты ругают колетов, и все вместе проклинают третьих, чье название идет от слова "конвенция", - конвентуалов [ 1 ]; между всеми ними нет согласия.
И поскольку дела обстоят таким образом, я, уже ни во что не веря, хотел бы укрыться в каком-нибудь маленьком монастыре, в котором бы царило настоящее нерушимое спокойствие. Но как ни прискорбно говорить об этом, я до сих пор не нашел ни одного монастыря, который бы не был отравлен взаимной ненавистью и раздорами. Стыдно слушать, какие бесполезные склоки и споры из-за самых мелочных и суетных предметов затевают и поддерживают старые люди, которых должно бы уважать и почитать ради их бород и сутан. А какими учеными и какими святыми кажутся они с виду!
Еще улыбалась мне слабая надежда, что где-нибудь среди счастливых семей для меня найдется место. Разве не обещают этого общий дом, общая постель, дети, родные? А кроме того, общий закон для тел супругов, настолько единых, что можно подумать, будто это не два тела, а одно, составленное из двух. Но, должно быть, преступные Эринии [ 2 ] и раздор пробрались и сюда и, внеся несогласие в умы, разделили тех, кто связан друг с другом столькими узами И все же я скорее нашел бы себе место среди этих людей, чем среди тех, кто, обладая саном и знаками отличия, со всевозможными церемониями проповедует высшее милосердие.
И наконец, я возжаждал последнего - найти себе место хоть в сердце какого-нибудь одного человека. Но и это мне не удалось. Потому что человек сражается и берется с самим собой: разум воюет с чувствами, а чувства - между собой, жалость влечет к одному, а жадность - к другому, похоть требует одного гнев - другого, честолюбие - третьего, алчность - четвертого.
То, что христианам угодно называть церковью, чему иному она поучает, как не единодушию? Но что общего между войной и церковью? Церковь славит согласие, а война есть следствие раздоров. Если вы гордитесь тем, что являетесь частью церкви, то что вам за дело до войны? Если же вы отпали от церкви, то что вам за дело до Христа? Если вы приняты в одном доме, если у вас общий господин, если вы стоите за одно и приняли одинаковую присягу, если радуетесь одним дарам, если вы питаетесь одной пищей, если с вас требуется и спрашивается одинаковое воздаяние, почему же вы так вздорите между собой? Мы видим, что даже среди подлых наемников, готовых за плату и на убийство, царит великое согласие лишь потому, что идут они на войну под одним и тем же знаменем. Но неужели такое множество вещей не может примирить тех, кто проповедует святость? Неужели все священные обряды ничего не могут поделать?
Увы, пословица говорит, что злые дела примиряют злых людей. Есть ли что более хрупкое, чем жизнь человеческая? Или более короткое? И скольким болезням и превратностям она подвержена? И все же, зная это, люди, словно лишенные разума, навлекают на себя всевозможные беды, большие, чем они способны вынести и выстрадать. Умы людей настолько ослеплены, что они ничего этого не видят. Они всячески стараются разорвать а расторгнуть все узы природы, все узы единоверия и человеческого общежития. Они повсюду сражаются друг с другом, и этому не видно ни конца, ни края. Нация с нацией, город с городом, цех с цехом, государь с государем сталкиваются и наносят друг другу урон. И часто из-за глупости или тщеславия двух человек, которым самим, возможно, суждено в ближайшее время погибнуть от черной оспы, все человеческие дела идут насмарку.
Я не стану говорить о трагедиях древних войн. Вспомним хотя бы дела десяти прошедших лет [ 3 ]. Какая из наций не сражалась за эти годы на суше и на море с величайшей яростью? Какая страна не была залита христианской кровью? Какая река и какое море не были замутнены кровью людей? Стыд и позор! Христиане сражались еще более ожесточенно, чем древние евреи, чем язычники, чем дикие звери! Войны, которые вели древние евреи, были направлены против чужеземцев. Такую войну христиане должны вести против пороков, которые распространены среди них, а не против людей! Древними евреями руководила в сражениях вера. А христиан, если здраво взглянуть на вещи, отбросив предвзятые мнения, повсюду увлекает в битву тщеславие. Гнев - самый худший советчик - и ненасытная преступная жажда стяжательства руководят ими. Древние евреи воевали с варварами, а христиане вступают в союз с турками и сражаются друг с другом.
Обычно жажда славы заставляла языческих тиранов начинать войны. Ради этого они покоряли варваров и дикие народы, что шло на благо самим варварам, а потому победитель пользовался расположением побежденных. И языческие тираны делали все возможное, чтобы победа была бескровной, чтобы побеждали за них признанная сила и заслуженная слава и чтобы доброта победителя была утешением для побежденных.
Но мне стыдно вспоминать, из-за каких пустейших и суетных причин ввергают мир в войны христианские государи. Один государь отыскивает или присваивает себе какой-нибудь старый и опороченный титул, как будто в нем заключается нечто весьма важное для властвования и управления королевством, словно в этом заключены все выгоды и благополучие страны. Другой государь находит, что какая-то мелочь - я уже не могу вам сказать, какая, - пропущена в перечислении сотен титулов. Третий государь лично оскорблен тем, что ему лживо передала его супруга, разобиженная каким-нибудь ничего не значащим словом или вольной фразой.
Но самое преступное и гнусное - это лицемерие тиранов, Они ощущают и видят свое могущество, лишь разрушая согласие в народе, а когда это согласие нарушено, они втягивают и вовлекают народ в войну, чтобы, разъединить тех, кто еще оставался единым, и чтобы еще свободнее и легче грабить и истязать несчастных людей. Другие из них еще преступнее - это те, кто жиреет за счет несчастий и разорения народа и кому в мирное время нечего делать в человеческом обществе.
Какие адские фурии смогли влить подобный яд в сердца христиан? Кто выдумал эту тиранию? Подобной не знали ни при Дионисии, ни при Meзенции, ни при Фалариде. Нынешние тираны скорее похожи на диких зверей, чем на людей. Они горды своим тиранством. Их гордость не в благородстве и не в мудрости, а в том, чтобы вредить и наносить урон другим, не в согласии и содружестве, а в том, чтобы угнетать всех остальных. И тех, кто совершает подобное, считают и принимают за христиан, и повсюду эти осквернители приходят в святые храмы и приближаются к алтарям! О, вы хуже самой страшной чумы, и вас лучше бы изгнать на отдаленнейшие острова!
Все христиане - братья. Но почему же каждый из них не радуется, видя благополучие и процветание других людей? Теперь думают так: если соседнее государство процветает и здравствует, то одного этого вполне достаточно для того, чтобы начать против него войну.
Что же еще, если говорить правду, заставило и заставляет многих ополчаться с оружием на королевство французское, как не то, что это королевство самое процветающее из всех? Нигде нет столь обширных, необозримых владений, столь благородного сената, столь знаменитых университетов, нигде нет большего согласия, а потому и большего могущества.
Германия, я уже не говорю о Богемии, настолько раздроблена между различными королями, что никоим образом не походит на единое государство. Только Франция является неувядающим цветом христианства. Она подобна крепости, которая может служить защитой в случае грозы или бури. И в нее-то всеми путями вторгаются и всеми способами ее разоряют, хотя те, кто это делает, должны были бы именно по этой причине, если бы в них была хоть капля христианской морали, быть довольными и наиболее к Франции благосклонными. А они считают свои злые дела хорошими и справедливыми. Они говорят, что этим расчищают путь для расширения царства Христова. О чудовищное дело! Они думают, что весь христианский мир не будет достаточно богат и укреплен, если не разрушить прекраснейшую и счастливейшую часть его!
Если бы так поступали простые люди, можно было бы все объяснить их невежеством. Если бы так делали юнцы, можно было бы простить им из-за отсутствия опыта. Если бы такое творили невежды и глупцы, их недостатки служили бы оправданием жестокости совершаемого. Но ныне мы видим, что виновниками войны чаще всего являются те, благодаря чьим советам и умеренности можно было бы предотвратить столкновение народов.
Простые люди возводят великолепные города, а построив их, сообща управляют ими и, управляя, становятся богатыми. Сатрапы прокрадываются в эти города и, как трутни, безбожно уничтожают и расхищают то, что создано и добыто трудом и искусством других людей. Так немногими развеивается то, что собрано трудом многих, и чем прекраснее бывает созданное, тем беспощаднее оно разрушается.
Если кто не помнит того, что было давно, то, конечно, вспомнит, если захочет, сражения и войны, которые происходили за последние десять лет. Стараясь найти их причины, он обнаружит, что они все начинались по почину государей, а кончались великим ущербом и потерями для народа, который не имел к войнам никакого отношения.
В давно прошедшие времена язычники говорили: "Не седой голове носить шлем!" Тогда это считалось постыдным. А сегодня это считается похвальным и достойным среди христиан. По мнению Овидия Назона, старцу не подобает быть солдатом, а теперь считают, что быть солдатом в семьдесят лет - похвальное дело!
Но как можно совмещать шлем и митру? Что общего у епископского или пастырского посоха с мечом? Что общего у Евангелия со щитом? Как можно приветствовать людей с миром и одновременно ввергать их в самые жестокие битвы, ниспосылать мир на словах, а на деле призывать войну? Как можно, чтобы одни и те же уста громко восхваляли миролюбивого Христа и одновременно восхваляли войну? Как может одна и та же труба возвещать приход Христа и Сатаны? Как можете вы, прикрывшись сутаной, в святой молитве призывать к убийству простых людей, которые жаждут услышать из ваших уст евангельские истины? Как можете вы, занимая места апостолов, проповедовать то, что противоречит учению апостолов? И не страшит ли вас, наконец, то, что сказанное о посланцах христовых - "как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое" [ 4 ] - вами полностью извращено? Подл и недостоин язык священника, призывающего к войне, толкающего ко злу, проповедующего смерть и убийство!
Среди древних римлян во времена их язычества тот, кто исполнял обязанности высшего священнослужителя, по обычаю клятвенно подтверждал, что руки его будут чисты и не запятнаны кровью. Даже тогда, когда его оскорбляли, он не должен был мстить. Тит Веспасиан, языческий император [ 5 ], и тот постоянно следил и заботился о том, чтобы эта клятва не нарушалась, за что был восхваляем языческими писателями.
О люди, окончательно потерявшие стыд! Священники, божьи слуги среди христиан, и монахи, претендующие на еще большую святость, чем священники, - все они разжигают в государствах и простом народе страсть к убийствам и войнам. Трубу архангела они превращают в трубу Марса - бога войны. Забыв о своем достоинстве, они бегают и рыщут повсюду, толкая всех, кого могут, к войне.
И из-за этих людей, чей авторитет должен был бы внушать кротость и согласие и примирять борющихся и враждующих, государи, которые сами, возможно, миролюбивы, загораются стремлением к войнам. Увы, что еще удивительнее и невероятнее, они сами враждуют друг с другом из-за вещей, презираемых даже языческими философами, из-за презренных пустяков, которыми служители церкви должны были бы пренебречь.
Несколько лет назад, когда мир был жестоко ввергнут каким-то роковым недугом в войну, проповедники Евангелия - минориты и доминиканцы - завопили и затрубили в свои трубы, воспламеняя все больше и больше тех, кто и так по собственному характеру был склонен к жестокостям.
Среди англичан они возбуждали англичан против французов, а среди французов они толкали французов против англичан. Они вдохновляли И призывали всех людей к войне. Никто, кроме одного или двух человек, не призывал к миру, и если бы я назвал их имена, то для них это было бы равносильно смерти.
Святые епископы, забыв свое достоинство и сан, мечутся туда и сюда, наиусерднейшим образом растравляя и усугубляя все язвы и раны мира. С одной стороны, они возбуждают папу Юлия, а с другой - королей, как будто те сами недостаточно безумны, чтобы устремиться в войну. И они же еще прикрывают это явное безумие пышным славословием.
Чтобы достичь своих целей, они бесстыдно и лживо искажают законы отцов, написанные благочестивыми людьми, искажают слова Священного писания. Увы, дело дошло до того, что стало считаться безумием и даже святотатством, если человек открывает рот для восхваления того, что прежде всего восхваляли уста Христовы. То, что Христос превозносил мир - из всех вещей наилучшую и порицал войну - вещь наиболее пагубную, едва ли в силах примирить народы и мало нравится государям. Сегодня священники следуют за войсками. Епископы играют главную роль в армии и, покинув свои храмы, служат теперь Беллоне [ 6 ].
Увы, теперь сама война порождает и делает священников: она назначает епископов, она выбирает кардиналов, и лагерный поп считается достойнейшим претендентом на должность наместника апостолов. И нет ничего удивительного в том, что те, коих породил Марс, бог войны, так жаждут войны. А для того чтобы эта язва стала еще ужаснее, эти люди прикрывают и прячут ее под личиной милосердия.
Издавна я наслушался всевозможных оправданий, которые ловкие и умные люди изобретают на свою же погибель. Они жалуются на то, что вовлечены в распри и принуждены воевать против своей воли. Отбросьте эти объяснения и оправдания, снимите лживую личину! Вглядитесь в свою собственную душу и совесть: вы увидите, что не необходимость, а ярость, тщеславие и глупость движут вами.
Как не пожалеть о том, что любая обида или ссора приводит к войне! Между мужем и женой случается много такого, на что не следует обращать внимания, исключая то, что может погубить любовь и взаимное уважение. А если подобные несогласия возникают между государями, что же заставляет их из-за этого начинать войну? Ведь существуют законы, существуют ученые люди, существуют почтенные аббаты, почтенные епископы, чей добрый совет мог бы устранить и примирить все несогласия. Почему же они не сделают этих людей арбитрами? Даже если такие арбитры будут пристрастны, то и тогда государи потерпят меньший урон, чем от последствий войны. Нет такого худого мира, который был бы хуже самой удачной войны! Вспомните сначала все, что влечет за собой война, и вы увидите, насколько выгоднее для вас мир.
Папа римский обладает высшим авторитетом. Но когда народы и государи беспорядочно сражаются в яростной войне в продолжение многих лет, то где же он, этот папский авторитет? Где она, власть наместника Христа? В подобном положении вещей неизбежно приходится задавать себе вопрос: не связаны ли они - и авторитет, и власть папы римского - с подобными преступлениями?
Папа призывает к войне - люди повинуются. Папа призывает к миру - почему же люди не повинуются таким же образом? Если они действительно жаждут мира, почему они повинуются папе Юлию, зачинщику войны [ 7 ]? И почему никто не повинуется папе Льву, призывающему к миру и согласию [ 8 ]? Если бы папский авторитет был истинно свят, он наверняка бы имел наибольшую силу в тех случаях, когда призывал к тому, чему учил Христос. Но тогда как же смог папа Юлий ввергнуть людей в смертоносную войну и почему папа Лев, наиболее праведный из пап, призывавший людей путем стольких доводов к христианскому миролюбию, ничего не достиг? Это показывает, что под предлогом служения церкви папы служили своей собственной алчности, чтобы не сказать о них хуже.
Если вы в сердце своем ненавидите войну, я дам совет, как вам защитить согласие. Совершенный мир зиждется не на лигах и конфедерациях, из которых, как мы знаем и видим, часто рождаются и начинаются войны. Источник, из которого вытекает это зло, должен быть очищен от злых помыслов и желаний, порождающих раздоры и споры. Если каждый человек будет служить своим личным желаниям, это сильно повредит всему обществу. И тогда ни один человек так и не достигнет того, к чему стремился со злыми помыслами по неправедным путям. Пусть государи будут мудрыми для пользы народа, а не только для своей выгоды; и пусть они будут действительно мудрыми, чтобы измерять свое величие, свое преуспеяние, свои богатства, свою славу тем, что на деле делает людей совершенными и великими. Пусть они будут для всего общества тем же, чем является отец для своей семьи. Король должен считать и полагать себя великим и благородным лишь тогда, когда он управляет и руководит добрыми подданными; он может считать себя счастливым, если приносит своим подданным счастье; возвышенным - если он командует и управляет теми, кто свободен; богатым - если его подданные богаты; благоденствующим - если его города процветают в постоянном мире.
Знатные люди и должностные лица должны подражать государю и следовать в этом за ним. Они должны судить обо всем, исходя из выгоды и пользы всего общества, и таким путем и способом они гораздо вернее смогут добиться выгоды для самих себя.
Может ли король, придерживающийся таких взглядов, стремиться отнять деньги у своих подданных для того, чтобы содержать на них наемные войска из чужестранцев? Может ли он обрекать своих подданных на голод и недоедание для того, чтобы обогатить каких-нибудь бессовестных вояк-капитанов? Может ли он подвергать жизнь своих подданных стольким опасностям? Я думаю, что не может.
Пусть, управляя своей империей, государь помнит, что, будучи человеком, он управляет людьми, что, будучи свободным человеком, он управляет свободными людьми и, наконец, что, будучи христианином, он управляет христианами. И в то же время пусть народ оказывает ему почести лишь постольку, поскольку это идет на пользу всему обществу, - ни один добрый государь не желал бы и не стремился бы ни к чему большему. Мир и согласие среди горожан могут обуздать злые помыслы плохого государя. Пусть ни горожане, ни государь не думают о своей частной выгоде. Пусть величайшие почести воздаются тем, кто предотвращает войну, кто мудрым советом восстанавливает согласие и кто всеми силами делает так, что становятся ненужными великие армии и огромные запасы оружия. Лучше всех из множества римских императоров, как мы знаем, поступал в этом отношении Диоклетиан [ 9 ].
Но если уж война становится неизбежной, пусть ведут ее так, чтобы все несчастья и тяготы обрушивались на головы тех, кто явился виновником войны. Теперь государи начинают войны и остаются в безопасности, их военачальники становятся великими людьми, огромная же часть всех бед и потерь падает на плечи земледельцев и простого народа, который не думал о войне и не давал к ней никакого повода. Где же мудрость у государя, если он не понимает подобных вещей? Где же разум у государя, если он относится к подобным вещам столь легкомысленно? Надо найти средства к тому, чтобы границы государств перестали подвергаться частым изменениям и сделались устойчивыми, потому что изменения государственных границ ведут к смутам, а смуты - к войне. Ведь легко можно было бы сделать так, чтобы наследники короля женились в границах своих владений, а если уж им так нравится жениться на иноземках, то у них должна быть отнята всякая надежда на престолонаследие [ 10 ]. Точно так же следует признать незаконным, если государь уступает или продает часть своих владений, словно свободные города являются его частным поместьем. Ибо свободными городами управляют короли, а порабощенные города стонут под игом тиранов.
Ныне из-за путаных браков государей случается так, что человек, рожденный ирландцем, правит Индией, или, скажем, тот, кто правил сирийцами, внезапно становится королем Англии. Так случается, что одно государство, которое он покидает, остается без государя, а в другом этот государь никому не известен и выглядит как человек, рожденный в другом мире. Приобретая одно государство, переделывая его и устраиваясь в нем, он в то же время разоряет и истощает другое. А иногда он выбивается из сил, стараясь удержать оба государства, когда едва может справиться с одним, и оба теряет. Государям следует раз и навсегда договориться между собой, чем каждый из них должен управлять и править, чтобы никакие хитрости не могли увеличить или уменьшить границы их владений, однажды им врученных и доверенных, и чтобы никакая федерация или лига не могла их разорить и уничтожить.
Каждый из государей должен трудиться и радеть, употребляя все свои силы на то, чтобы способствовать процветанию своих владений. Вкладывая весь свой опыт и разум только в эти владения, он должен делать все, чтобы оставить их своим детям обогащенными всеми богатствами и благами. И таким образом во всех местах произойдет так, что все будет процветать. А между собой государи должны быть связаны не родством и не искусственным товариществом, а чистой и искренней дружбой и еще более общим и одинаковым стремлением содействовать всеобщему благосостоянию.
Пусть тот наследует государю, кто является ближайшим к нему по родству или кого народное голосование признало наиболее достойным, и пусть этого будет достаточно для других, чтобы отказаться от престола, как поступают благородные люди среди честных людей. Истинно королевское свойство - уметь отказываться от личных стремлений и судить обо всем лишь с точки зрения всенародной, всеобщей полезности. Кроме того, государь должен избегать дальних странствий. Он не должен когда-либо хотеть или стремиться оставить берега или границы своего королевства. Он должен помнить пословицу, справедливость которой подтверждена опытом времени: "Внешность всегда заманчивее, чем изнанка".
Государь должен считать себя обогащенным не тем, что он отнимает у других людей, а тем, что увеличивает свои собственные богатства. Когда речь зайдет о войне, пусть он не зовет для совета и обсуждения ни юнцов, для которых война сладка и приятна лишь потому, что они сами ее не испытали и не знают, сколько зла и несчастий она влечет и несет за собой, ни тех, кому нарушение всеобщего спокойствия приносит выгоду, ни тех, кто питается и жиреет за счет народных страданий. Пусть он призовет старых и мудрых людей, чье благочестие известно всей стране. Не позволяйте также вовлекать себя в войну ради удовольствия или прихоти одного или двух человек, потому что начать войну легко, а завершить трудно. Это самая опасная и рискованная вещь, за исключением тех случаев, когда она начата с согласия всего народа.
Поводы и причины войн надо немедленно устранять. Для того чтобы избежать многих раздоров и столкновений, следует снисходительно относиться к некоторым вещам, ибо вежливость порождает и вызывает вежливость. Иногда мир должен быть куплен. И когда ты подсчитаешь, что поглотит и уничтожит война, и учтешь, сколько горожан спасаешь от разорения, то увидишь сам, что, как бы дорого ты ни заплатил, цена будет незначительной. Ведь война потребовала бы помимо крови твоих граждан гораздо более значительных расходов. И когда ты сообразишь, каких бед избежал и сколько добра защитил, то не жаль будет средств, потраченных для предотвращения войны.
В то же время пусть епископы занимаются своим делом и службой. Пусть священники будут настоящими священниками. Пусть монахи вспомнят свои обеты. Пусть богословы учат тому, что угодно Христу. Пусть все люди объединятся против войны. Пусть все люди поднимут против нее свои голоса. Пусть все люди проповедуют, прославляют и превозносят мир публично и частным образом. И если они не смогут предотвратить вооруженное столкновение, то в любом случае они не должны ни одобрять его, ни участвовать в нем, ни оказывать никаких почестей людям, участвующим в этом преступном деле.
Пусть убитых на войне зарывают в неосвященной земле, где попало. Если будут среди убитых добрые люди, которых окажется, конечно, немного, они не должны быть из-за прочих наказаны и лишены погребения. Но жестокие и злые, которых множество, не должны утешаться тем, что такая честь будет оказана и им. Я говорю о войнах, которые обыкновенно ведут христиане против христиан по мелким и несправедливым поводам. Я не имею в виду при этом тех, кто решительно и умело отражает яростное нашествие варваров и, рискуя своей собственной жизнью, защищает всеобщее, всенародное спокойствие.
Мир по большей части зависит от сердец, желающих мира. Все те, кому мир приятен, приветствуют всякую возможность его сохранить. Они либо стараются не замечать того, что мешает миру, либо устраняют и мирятся со многим, лишь бы мир - величайшее благо - был сохранен и спасен. Другие же ищут поводов для начала войны. То, что ведет к миру, они оставляют без внимания или уничтожают, но то, что ведет к войне, они усиливают и усугубляют. Мне стыдно рассказывать, из-за каких ничтожных и суетных вещей развязывают и создают великие трагедии и какие страшные пожары возникают из маленькой искорки. Тогда вспоминается великое множество оскорблений, и каждый человек вспоминает нанесенные ему обиды и содеянные беды. И в это же время о добрых делах никто не вспоминает, они оказываются в глубочайшем забвении, так что можно действительно поклясться, что все люди желают войны и стремятся к войне.
Часто личные дела государей вовлекают народы в войну. Но причины, по которым эта война ведется, должны быть явными и известными всем. Когда к войне нет вовсе никаких причин, они иной раз выдумывают поводы для несогласий, путая названия стран и провинций для того, чтобы разжигать взаимную ненависть. Знать поддерживает и раздувает заблуждения неразумных людей и злоупотребляет ими к своей частной выгоде и корысти. Даже некоторые священники участвуют в подобном обмане.
Англичане смотрят на французов как на врагов лишь за то, что они французы. Англичане ненавидят шотландцев лишь за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, испанцы - и с теми и с другими. Какая противоестественность во всем этом! Простое название местности разъединяет людей. Почему же такое множество других вещей не может примирить их? Ты, англичанин, ненавидишь француза. Но почему ты, человек, не можешь быть доброжелательным к другому человеку? Почему христианин не может быть доброжелательным к христианину?
Не удовлетворяясь этим, некоторые людские умы намеренно и злостно выискивают поводы для противоречий и споров. Они разделяют на части Францию, такую страну, которую ни горы, ни моря, ни истинное название местностей не разделяет. Из французов они делают немцев, чтобы общие имена не способствовали усилению и росту дружбы.
Если судья в таком отвратительном деле, как развод, не принимает на веру исков и не соглашается с любыми доказательствами, то почему же люди в самом отвратительном из всех дел, таком, как война, принимают на веру любую, самую ничтожную и незначительную причину? Пусть они лучше подумают и рассудят, что на самом деле весь этот мир - единая общая страна для всех людей. Если название страны примиряет тех людей, которые оттуда родом, если кровное родство делает их друзьями, если церковь является единой семьей, одинаково общей для всех людей, если один и тот же дом объединяет и порождает дружбу, то умные и рассудительные люди должны согласиться с этим и признать справедливость моих слов.
Разбирая причины ссоры, которая была между Ахиллом и Агамемноном, Гомер сваливал все на богиню Афину [ 11 ]. Но те, кто призывает людей к согласию, не должны оправдываться ссылками на судьбу или на каких-то злых духов: причину раздора ищите в самих людях!
Почему они гораздо сообразительнее тогда, когда речь идет об их процветании? Почему они быстрее схватывают дурное, чем доброе? Когда нужно сделать что-либо разумное, прежде чем его совершить, всегда рассуждают, раздумывают и рассматривают дело со всех сторон. Но в войну бросаются, не размышляя, закрыв глаза и очертя голову, особенно тогда, когда война уже начата и не может быть предотвращена. Увы, из большой она быстро становится великой! Из одной возникают многие. Из бескровной она превращается в кровавую. А самое главное, когда разражается эта буря, она карает и поражает не одного или двух, а всех людей в равной мере.
Простой народ легкомысленно относится к подобным вещам, как будто решение вопроса о войне есть дело одного лишь государя и знати. По правде сказать, именно священники должны заниматься этим вопросом, выяснять желание или нежелание народа воевать. Если к ним будут повсюду прислушиваться, то они смогут дать ясный и определенный ответ на этот вопрос.
И неужели ты все еще хочешь войны? Сначала подумай, что такое мир и что такое война, сколько пользы приносит мир и сколько ущерба и зла приносит война, и тогда ты поймешь, разумно ли заменять мир войной. Если есть где-либо что-то вызывающее восхищение - королевство, в котором все и всюду процветает, с хорошо построенными городами, с тщательно возделанными и обработанными полями, с наилучшими законами, с самыми честными нравами, с самыми святыми обычаями, - подумай про себя: "Пойди я туда войной, вся эта благодать будет мною погублена". С другой стороны, если ты увидишь развалины городов, разбитые улицы, преданные огню храмы, опустошенные поля - все это жалкое зрелище таким, как оно есть, - подумай: "Все это - плоды войны!"
Если ты горишь желанием ввести в страну предательскую и жестокую армию наемников, кормить и ублажать ее, разоряя народ и нанося ему ущерб, если хочешь прислуживать им - да, да, льстить им - и даже доверять свою собственную жизнь их произволу, подумай обо всем этом. Это необходимые условия войны.
Ты презираешь воровство, а война этому учит. Ты ненавидишь отцеубийство, а этому научаются на войне. Тот, кто так легко убил многих, разве он остановится перед убийством одного, если он того пожелает? Если пренебрежение к законам является ныне пороком всего общества, то во время войны законам вообще приходится молчать. Если ты считаешь блуд, кровосмесительство или еще худшие вещи злом, то война поощряет все подобные дела. Если святотатство и пренебрежение к религии являются источником всех зол, то буря войны ниспровергает и религию, и веру.
Если ты считаешь, что нынешнее общество порочно потому, что худшие люди в нем имеют большую власть, то знай: во время войны царят отъявленные преступники. И их дела, за которые в мирное время их бы распяли и повесили, во время войны считаются самыми главными и самыми почетными. Потому что кто проведет войско по потайным тропам лучше разбойника? Кто лучше сможет ограбить дома других людей и осквернить храмы, чем взломщик и святотатец? Кто отважнее изрубит врага или выпустит ему мечом кишки, чем фехтовальщик или братоубийца?
Кто искуснее предаст огню город или военные машины, чем поджигатель домов? Кто легче справится с опасностями волн и морей, чем пират, привыкший к морским грабежам? Чтобы яснее понять и разуметь, насколько отвратительна война, взгляни на тех, кто ее ведет.
Если для верующего государя нет ничего дороже безопасности и процветания его подданных, он должен прежде всего ненавидеть войну. Если счастье государя заключается в том, чтобы счастливо управлять государством, то он должен больше всего любить мир. Если мы хотим, чтобы хороший государь правил наилучшим образом, мы должны желать, чтобы он ненавидел войну, источник всех преступлений. Если он полагает, что все, чем владеют его горожане, принадлежит ему, он должен всеми силами избегать войны, которая, как это часто случается, поглощает все состояние людей; то, что приобретено и создано честным искусством и честным трудом, растрачивается на свирепых палачей.
Теперь следует самым тщательным образом взвесить следующее: желания и побуждения каждого человека дороги ему, и чаще всего бывает так, что самые дурные побуждения, увлекающие его к злу, кажутся ему наиболее правильными и справедливыми. Это-то часто и вводит людей в заблуждение. Но какой бы справедливой ни казалась причина войны, какие бы выгоды ни сулило ее успешное окончание, подсчитай про себя все убытки, которые причиняет война, и все ее выгоды, которые она должна была бы принести в случае победы, и подумай: а стоит ли вообще так стараться победить?
Победы во все времена почти не бывали бескровными. А теперь и подавно все люди запятнаны человеческой кровью. Кроме того, учти еще падение нравов и общественного порядка, которого не могут возместить никакие выгоды. Ты истощаешь свою казну, ты развращаешь народ, ты угнетаешь честных, ты толкаешь на преступление бесчестных. Война не кончается до тех пор, пока не устранены все ее последствия. Искусства и ремесла приходят в упадок, обмен и торговля прекращаются. Для того чтобы окружить врага, приходится самим покидать многочисленные области и места. А до начала войны все местности и страны, граничащие с вами, были вашими Друзьями, потому что мир путем обмена товаров объединял всех.
Посмотри и рассуди, сколь великую ошибку ты совершил: владения, которые раньше были твоими, теперь едва ли тебе принадлежат. Сколько лагерных сооружений и военных орудий понадобилось тебе, чтобы осадить маленький город! А для того чтобы взять большой город, тебе придется соорудить и построить осадный город и башни. Ты мог бы построить настоящий город с меньшими затратами! Для того чтобы враг не прошел вперед, ты изгоняешь людей из своей страны и заставляешь их спать под открытым небом. Тебе дешевле станет построить новые стены, чем разрушать их и опрокидывать, сооружая для этого военные машины. Я уже не собираюсь считать и вспоминать, сколько денег пройдет сквозь руки поставщиков и военачальников, хотя и эта сумма немалая!
Когда бы ты меня вспомнил и правильно оценил все это, я бы охотно согласился, чтобы ты меня потом изгнал и отверг навсегда и повсеместно, если ты не убедишься, что мир обходится тебе самое меньшее в десять раз дешевле войны. Но если ты при счете пропустишь хотя бы часть своего ущерба, тебе останется презирать самого себя за малодушие. Да, тогда не будет более верного доказательства злонамеренности презренного духа, которая не останется неотомщенной. Ты думаешь, что если, имея дело с соседним государем и, может быть, твоим родственником или свойственником, который в прошлом благоволил к тебе, ты должен будешь уступить ему часть своих прав, так это уменьшит твое величие? Но куда более ты унизишь свое величие, если теперь и впредь тебе придется подлаживаться, чтобы понравиться варварским отрядам наемников, гнуснейшим подонкам и самым предательским личностям, которых невозможно ни удовлетворить, ни насытить никаким золотом. Почему тот, кто мудр, посылал послов с просьбой о мире даже к карийцам [ 12 ], самому злобному и несдержанному народу? А ты, неужели ты вверишь свою жизнь и блага и само существование своего народа тем, кто не уважает ни тебя, ни бога.
Если тебе кажется, что сохранять мир можно только ценою больших жертв, почему бы тебе не подумать так: "Вот я утратил нечто, но зато я, хоть и дорого, купил мир". На это здравый смысл должен был бы ответить: "Я хотел бы прежде всего сохранить все, что принадлежит мне. Я государь, и, хочу я этого или нет, я управляю обществом". Государь не должен легкомысленно ввязываться в раздоры и начинать войну, которая не имеет ничего общего с общественным интересом. Но в действительности мы видим обратное: все причины войны проистекают и возникают из вещей, не имеющих к народу никакого отношения. Если ты обороняешь ту или иную часть своих поместий, что до этого народу? Ты хочешь отомстить тому, кто бросил твою дочь, но какое до этого дело всему обществу? Рассмотреть и взвесить все подобные вещи и здраво их обдумать - обязанность каждого истинно мудрого человека и благородного государя.
Кто во все времена правил более великодушно, или более благородно, или более славно, чем Август Октавиан [ 13 ]? Но даже он желал отдать власть и отказаться от своей империи, если бы нашелся другой государь, более полезный для общего блага. Великие древние писатели с восхищением приводят следующее высказывание императора: "Пусть мои дети погибнут, если кто-либо другой сможет лучше их управлять и заботиться об общественном благе".
Такие добрые мысли об общем благе высказывали язычники. Что же касается христиан, то христианские государи так мало считаются с народом, что готовы подвергнуть страну самым жестоким разграблениям и разрушениям ради того, чтобы отомстить за чьи-нибудь преступные замыслы или алчность, либо ради того, чтобы удовлетворить свою алчность или осуществить свои преступные замыслы.
Ныне я слышу, как некоторые говорят по этому поводу обратное, опровергая самих себя. Они твердят, что чувствуют себя в безопасности лишь тогда, когда они могут решительно сломить силу того, кто замышляет зло. Но почему тогда среди всех бесчисленных римских императоров лишь добрый Антонин да философ Марк Аврелий не подверглись нашествию варваров [ 14 ]? Да потому, что никто не правил вернее, чем они, которые готовы были отдать все тем, кем они управляли, и которые правили для всеобщего блага, а не для своей корысти.
Гомер, язычник, больше всего удивлялся тому, что наступает пресыщение приятными и сладостными вещами, такими, как сон, еда, питье, танцы и музыка, и только от несчастливой войны не бывает пресыщения. И это в особенности верно по отношению к тем, кому слово "война" должно быть противно. Рим, этот неистовый воитель в прошедшие времена, в определенные периоды видел свой храм Януса запертым [ 15 ]. Но почему же у вас нет ни одного дня, когда бы не шла война? Какое бесстыдство нужно для того, чтобы взывать ко Христу, опоре миролюбия, и в то же время в вечных раздорах сражаться между собой? И подумайте теперь, какую смелость внушают ваши несогласия туркам! Легче всего завоевать и покорить тех, кто не знает согласия. Если вы хотите быть страшными для турок, будьте согласны и едины.
Почему вы добровольно лишаете себя удовольствий и веселости этой жизни и отказываетесь от будущей благодати? Жизнь человека сама по себе подвержена множеству превратностей. Согласие может устранить большую часть тревог и страданий. При взаимной помощи люди поддерживают друг друга и удовлетворяют свои нужды. Если происходит что-либо хорошее, оно должно делать согласие еще более приятным и всеобщим. Друг должен принимать на себя часть огорчений друга, доброжелатель должен радоваться своим добрым делам.
Подумайте сами! Достаточно - увы, более чем достаточно! - пролито уже христианской крови или, если вам и этого мало, человеческой крови. Мы достаточно яростно сражались ради взаимного уничтожения. Этим самым мы до сих пор принесли уже довольно жертв дьяволу и всем фуриям, мы слишком долго были посмешищем для турок. Теперь сказке конец.
Надо же когда-нибудь образумиться после того, как перенесено столько тягот и бед войны. Все, что до сих пор делалось неправильного, неразумного, припишем судьбе. Пусть забвение и прощение зла, которое прежде было угодно язычникам, станет угодно христианам, и пусть они после этого с общего согласия направят все свои усилия на заботу о мире. Итак, употребите свой разум и опыт для того, чтобы связывали вас не веревочные узы, а узы твердые, как алмаз, которые разорвать невозможно.
Поймите, какая огромная сила таится в согласии множества, противостоящего тирании знати! Большая часть народа ненавидит войну и молит о мире. Лишь немногие, чье подлое благополучие зависит от народного горя, желают войны. А справедливо или нет, чтобы их бесчестность имела большее значение и силу, чем воля всех добрых людей, судите сами.
Вы видите, что до сих пор ничто не улучшилось, не подвинулось вперед благодаря сговорам, хитростям, жестокости или мести. Докажите теперь, что могут сделать снисходительность и доброжелательность! Война порождает войну, и месть влечет за собой месть. Теперь милосердие должно породить милосердие, добрые дела вызывать на добрые дела, и самым царственным будет тот, кто раздарит большую часть своих королевских прав.
Я сказал!
Вопросы войны и мира глубоко волновали европейских гуманистов - ведь их "общеевропейский дом" был местом непрерывных военных столкновений, ожесточенных раздоров различных правителей. К этим вопросам не раз обращался Эразм Роттердамский. Так, в "Адагиях" помещено эссе "Война сладка тому, кто ее не изведал". В 1517 г. была опубликована "Жалоба Мира". Мы помещаем несколько сокращенный перевод с латинского этого произведения Эразма Роттердамского, выполненный Ф. Л. Мендельсоном и впервые напечатанный в Журнале "Вопросы философии" (1955. - э5).
[1] Обсерванты и конвентдалы - две большие конгрегации внутри францисканского монашеского ордена; обсерванты стояли за неизменное соблюдение строгих правил монашеской жизни, тогда как конвентуалы - за их смягчение.
[2] Эринии - в древнегреческой мифологии так именовались богини мщения; они были хранительницами кровных уз и преследовали клятвопреступников и нарушителей законов гостеприимства.
[3] Имеются в виду итальянские войны, особенно обострившиеся с начала XVI в. В этих войнах принимали участие ряд европейских государств, прежде всего Франция, Испания и Германия.
[4] "Послание к Римлянам", 10, 15.
[5] Упоминается римский император Тит Цезарь Веспасиан (79-81).
[6] Беллона - древнеиталийская (сабинская) богиня войны, супруга Марса.
[7] Имеется в виду война, которую вел римский папа Юлий II с Францией в 1511-1513 гг.
[8] Имеется в виду римский папа Лее X (1513-1521).
[9] Римский император Гай Валерий Диоклетиан, (284-305) вовсе не был сторонником разоружения и ликвидации армии. Напротив, желая поднять боеспособность римского войска, он осуществил военную реформу, сущность которой состояла в замене осевших на границах империи стабильных армий, находившихся под командой наместников, мобильной армией под командованием самого императора или его уполномоченного, размещенной во внутренних городах империи.
[10] Изменения государственных границ и присоединения или отторжения тех или иных земель в результате браков коронованных особ были в те времена одной из причин междоусобиц и войн. В памяти Эразма еще был жив пример судьбы его отечества, Голландии, принадлежавшей вначале Бургундии, затем попавшей под власть германского императора, что вызвало недовольство и вмешательство Франции, претендовавшей на "бургундское наследство".
[12] Карийцы - народ, населявший в III в. до н. э. юго-западную часть Малой Азии; египетские правители использовали карийцев как наемников.
[13] Упоминается первый римский император Цезарь Август (27-14 до н. э.).
[14] В действительности при преемнике Антонина Пая (138-161) императоре Марке Аврелии (161-180) происходила очень тяжелая для Рима война против германских племен, которые двинулись на Италию. Эта так называемая маркоманнская война (167-180) велась с большим упорством и стоила огромных жертв. По степени принесенных ею бедствий римский историк Евтропий сравнивал ее со Второй Пунической войной.