Что мы ищем в Церкви?
О переводе Нового Завета епископом Кассианом (Безобразовым)
ЧТО МЫ ИЩЕМ В ЦЕРКВИ?
Мне хочется сегодня задать и вам, и самому себе вопрос: что ищем мы в Церкви? Во-первых, мы зачастую ищем в Церкви успокоение, лекарство от неврастении, помощи в болезни, беде, ответов на мучающие нас вопросы, сил. Во-вторых, мы иногда ищем в Церкви идеологию, традиционную веру Древней Руси, нашу отечественную религиозность, религиозное обоснование державной идеи. В-третьих, мы иногда ищем в Церкви православную культуру: пение, иконопись, архитектуру. В-четвертых, бывает мы ищем в Церкви какойто способ удержать себя от зла, греха, порока, иными словами узду. А на самом деле? А на самом деле в Церкви нужно искать и имеет смысл искать только Иисуса! Потому что, если Он входит в нашу жизнь, в ней действительно все меняется! Церковь Господь наш учредил только для одного: чтобы она была местом нашей с Ним встречи. И когда входит Он, Христос, в нашу жизнь, то и успокоение в нее входит, и помощь в болезни и беде мы от Него тогда получаем, и силы у нас появляются.
Христос действительно укрепляет Я открываю третью главу Деяний Апостольских вы помните, наверное, как описывает Евангелист исцеление хромого, который, сидя перед входом в храм, просил милостыню. И Петр сказал этому больному человеку: "Серебра и золота нет у меня; а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи. И взяв его за правую руку, поднял; и вдруг укрепились его ступни и колена" (Деян.3:67). Укрепились ступни и колени хромого укрепляет нас Христос, когда мы встречаем Его в жизни!
Но, тем не менее, бывает так, что мы ищем в Церкви узду, понимая, что нас в нашей страстности ничто не останавливает, что мы можем страстно делать зло, что мы можем предаваться порокам пьянствовать или играть, или делать еще чтото такое дурное. И мы думаем: вот пойду в Церковь, и Господь накинет на меня узду, Господь подчинит меня Своей правде. Но Он ее не дает! Он не дает нам узды: Он ничего не запрещает Он только показывает, что Ему больно, когда мы делаем чтото плохое. И в этом, родные мои, наверное одно из принципиальнейших отличий христианства от любой другой религии, от всех религий мира, потому что любая религия строится на системе ритуальных запретов. А Христос нам ничего не запрещает. Именно на это указывает Апостол Павел, когда говорит: "Все мне позволительно, но не все полезно" (1 Кор.6:12).
Христос позволил нам все, отменил все запреты только по одной причине: потому что Он ждет от нас любви, потому что Он ждет от нас, чтобы мы не делали Ему больно! И, таким образом, узду, если мы ищем именно узду, Церковь нам не дает, Церковь, наоборот, дает нам свободу. А Христос, присутствуя в нашей жизни, встречая нас в Церкви, ставит вопрос: "А для чего ты будешь использовать эту свободу?"
А идеология? Сегодня все больше раздаются голоса о том, что Церковь обеспечивает какуюто новую идеологию. Нет, идеология к Церкви не имеет никакого отношения. Потому что все, что мы находим в Церкви, связано с личной нашей верой и основано только на нашем личном религиозном опыте, а идеология всегда основана на теории, на той или иной доктрине. Идеология это всегда система взглядов, которая не зависит от нашего личного чувства, а вера основывается на нашем личном религиозном опыте.
Несколько лет назад я слышал по телевидению и все никак не могу забыть эту фразу один писатель сказал: "Я атеист, но православный атеист". Так вот это страшно. Невозможно быть православным атеистом, потому что православие не есть система взглядов, православие не есть образ жизни, православие не есть комплекс ритуалов. Православие это прежде всего вера в присутствие Христово в нашей жизни, православие это прежде всего та вера Евангельская, подвизаться за которую призывает нас Апостол Павел. Почему-то, когда произносит ктонибудь из нас словосочетание "вера Евангельская", слушатель тут же вспоминает о баптистах. А на самом деле это выражение взято из послания Святого Апостола, и Евангельской является вера каждого и каждой из нас, христиан, и православных людей, разумеется, тоже. Так вот, все, что в Церкви все основано на вере Евангельской, и все, что не относится к этому, все второстепенно. Поэтому и аскетика, и иконопись, и церковное пение, и устав жизни, предложенный Церковью для всех нас, бессмысленны и теряют смысл, если нет живой веры во Христа. Только живая вера во Христа превращает, например, пост из бессмысленной диеты в спасительное время. Если кто постится, но во Христа не верит это не пост, если кто украшает свой дом иконами и во Христа не верит, то эта икона уже не святыня, эта святыня поругана. Вот это очень важно понять, почувствовать. Если ктото говорит об опыте Церкви и опятьтаки забывает о том, чему Иисус нас учит, то это уже не опыт Церкви это просто примеры из русской истории такогото века.
Здесь очень важно помнить, что православие не может быть идеологией, потому что это наша личная вера. Православие ведь, кроме всего прочего, не русское, поэтому оно не может быть русской идеологией, православие оно вселенское. Румыны, болгары, греки, арабы, грузины, многие американцы такие же православные люди, как мы с вами. Кроме того, вера это как музыкальный слух: одному Богом дано верить, другому не дано. Могу вам сказать, что очень многие говорят: "Я бы хотел верить, у меня есть потребность верить, но не получается". И мне гораздо ближе именно такие люди, которые честно сознаются в том, что у них есть потребность в вере, но не получается, чем те, кто жестко утверждает, что и они верят, и что вообще все русские люди должны верить и т.д. Нет, никто не должен верить, ведь в том то и дело, что вера это наше свободное приношение Христу, что это наше свободное желание встречи с Ним, что в вере человек абсолютно свободен.
Религия не может быть государственной, потому что государственная религия сразу ограничивает свободу веры, сразу ограничивает свободу того порыва, который приводит к Богу, сразу делает веру чемто обязательным. Я даже думаю так, что, может быть, в те времена, когда Православная Церковь была не в чести у властей, было проще гораздо нам, верующим людям, потому что уже для того, чтобы пойти в церковь, нужна была какаято смелость, нужно было какоето дерзновение, это уже был поступок. Человек знал, что, идя в церковь, крестясь, он ставит себя под удар, но он свободно выбирал: быть со Христом, а не удобно устроиться в жизни. Теперь, когда такого выбора нет, иногда возникают пугающие меня ситуации. Я, например, вспоминаю те времена, когда на Пасху почти всегда устраивался субботник или воскресник. Ведь многие люди в этой ситуации открыто выбирали быть со Христом и говорили: "Я не приду сегодня у меня Пасха". И их за это иногда выгоняли с работы или преследовали тем или иным способом. Но это уже был поступок, это уже был тот порыв, который помогает нам почувствовать Бога, потому что без порыва Бога не почувствуешь.
И сегодня в нашей жизни тоже для того, чтобы почувствовать Христа, нужен порыв. Этот порыв принимает совсем другие формы, но он также нужен, потому что в вере мы всегда должны сделать выбор между тем, что нам удобно, между тем, что для нас комфортно, между тем, что нас привлекает, и тем, что ждет от нас Христос.
Сегодняшние люди, которые населяют Москву и другие города России, в большинстве своем это уже дети и внуки атеистов, люди, родившиеся уже не в православных семьях. И поэтому так прямо сказать, что все эти люди непременно будут православными, невозможно. Очень многие из них приходят в церковь и слышат там чтото непонятное: они не могут понять славянского языка, они не могут понять чтения нараспев; приходят в церковь, стоят, вслушиваются, пытаются прорваться к Богу, ничего у них не получается, и уходят.
Мне, например, за последние два дня рассказали два факта. Первый: в одном из московских храмов на литургии Преждеосвященных Даров священник согласно уставу читал Евангелие долго, красиво, пославянски, и прихожане церковные люди, читавшие Евангелие не раз, не десять и не двадцать, а, может быть, тридцать, сорок, сто, двести раз, сказали потом: "Мы ни слова не поняли, потому что вот он так нараспев читал, что было непонятно о чем". И второй факт: девушка из такой вот семьи, уже давным-давно не христианской, дочка и внучка атеиста, приходит в церковь и радостно участвует в богослужениях на английском языке. О, ужас! ей понятнее то, что читается в американской церкви по-английски, чем то, что читается у нас пославянски!
Это факт, над которым необходимо задуматься, богослужение должно быть понятным. Хотя мне, например, очень трудно отказаться от славянского языка в богослужении, потому что я его люблю с рождения, с раннего детства, потому что прочитать Евангелие пославянски для меня всегда праздник! Но я понимаю, что это чтение будет очень многим непонятно, что надо читать порусски.
Я уверен, что многие сейчас возмутятся: православный священник призывает к чтению Евангелия на русском языке! Да, это действительно звучит, как какая-то крамола, звучит, как чтото возмутительное, пока в центре для нас стоит чин богослужения, пока в центре для нас стоит верность традиции (мы очень любим это выражение), пока в центре для нас стоит колокольный звон, атмосфера храма, древнее благочестие, но как только в центре оказывается Христос, так многие проблемы сами собой уходят на второй план! И оказывается, что мы копья ломаем и обсуждаем, на каком языке служить и как проповедовать, и чьему пути следовать пути отца Александра Шмемана или отца Александра Меня или, наоборот, пути отца Серафима Роуза только по одной причине: потому что в центре нашей религиозности стоит чтото другое, может быть, чтото очень хорошее (потому что верность традиции это замечательно, потому что верность древнему благочестию это тоже замечательно), но не Христос.
Повторяю: пока в центре нашей религиозности стоит чтото (может быть, чтото очень хорошее даже), но не Христос, у нас возникает масса проблем чьими учениками быть, по чьему пути за Христом идти, как именно исповедовать нашу веру, на каком языке служить, сокращать или не сокращать богослужения и т.д., но когда в центре оказывается Христос, все эти проблемы сами решаются. Все те проблемы, которые казались еще вчера сверхсущественными, сегодня, когда Он вошел в нашу жизнь, уходят на второй план, потому что с нами Он, и Он Сам делает в нас и через нас то, для чего пришел в этот мир!
СУДЬБА В ХРИСТИАНСТВЕ
Мне кажется, что нужно знать и помнить, какое место занимало не только понятие о судьбе, но даже само слово “судьба” у греков. “Тюхе” (“судьба”) – наверное, одно из основных понятий в греческой культуре. Греки считали, что всё подчинено судьбе, что даже боги и то трепещут перед этой богиней Тюхе. Боги, которые всё могут, не могут пересилить судьбу. Таков был классический греческий подход к этой проблеме. Если вспомнить не трагедию Софокла “Эдип”, а сам миф об Эдипе (это совершенно разные вещи, в трагедии абсолютно иная проблема), там ясно видно, до какой степени страшно то, что уйти от судьбы невозможно. Для чего уходит Эдип из своего родного города? Чтобы уйти от судьбы – не жениться на своей матери, убив отца. Что он делает, уходя? Случайно убивает отца на перекрестке двух дорог, после этого приходит в Фивы и женится на своей матери. Для чего его младенцем выкинули родители куда-то в ущелье? Для того, чтобы, выросши, он не убил отца и не женился бы на матери. Выкинули и, казалось бы, всё, избавились, но все-таки он вернулся «совершенно случайно» в свой город и, убив отца, женился на матери. Страшный, с мрачным колоритом, этот миф показывает, до какой степени, с точки зрения грека, человек – пленник судьбы.
А вот у римлян к этому совсем другой подход. Казалось бы, греки и римляне очень похожи. Казалось бы, античная литература, греческая или римская, такова, что не всегда знаешь, когда берешь книжку, какая она, с греческого переведена или с латинского – очень все похоже. Но вместе с тем у римлян совершенно другая психология. Они, в отличие от греков, которые утверждали, что даже боги боятся судьбы, говорили, что человек сам творец своей судьбы. Есть такая латинская поговорка “Fortunae suae faber quisque” – каждый творец своей судьбы, своей фортуны.
Когда и греки, и римляне, и восточные народы становятся христианами в первые века нашей эры, то в их сознании сталкивается и греческое и римское понятие о судьбе. Слово “судьба” отсутствует не только в Священном Писании, но и у церковных писателей, оно как бы вообще не присутствует в христианстве, даже само слово “судьба” – нет такого слова у христиан. Но, если говорить об отношении к тому, что мы с вами называем “судьбой”, то все-таки оно, наверное, было и, наверное, есть и сегодня у нас. Надо его попытаться нащупать.
Легко говорить о каком-то явлении, когда оно обозначено словом. Тогда можно взять тексты, которые имеются в распоряжении, сочинения разных писателей и выбирать все, что касается этого слова. А вот когда такого слова нет, а христианские писатели (и греки, и римляне, и восточные христианские писатели) избегают слова “судьба”, они не употребляют слова “тюхе”, они не употребляют слова “фортуна”, они даже не употребляют слова “forte” – “случайно”, – потому что с точки зрения христиан судьбы нет, есть Божий промысел, то есть забота Бога о каждом человеке, которая проявляется в том, что от тех бед, которые мог бы пережить человек, есть какая-то надежда уйти.
В греческом сознании все было просто: судьба всевластна. У римлян тоже все просто: человек властен над судьбой, человек, вооруженный главной римской доблестью – “virtus” (мужество, дерзость, дерзновение, решимость), – может победить свою судьбу. А в христианстве все оказывается значительно сложнее. С одной стороны, человек имеет свободную волю, может выбирать между добром и злом, может выбрать между одной и другой дорогой, с другой стороны, человека ведет по жизни Бог, поэтому Бог посылает человеку то, что ему полезно.
Если рассуждать, вооружившись такой схемой, последовательно, то тогда получится, что люди и болеют, и умирают, и их убивают и т.д. потому, что им это полезно. Были века, и были церковные писатели, которые думали именно так: раз человек болеет, значит это ему по какой-то причине полезно, раз человек умирает в 16 лет, значит это ему по какой-то причине полезно. В XIX веке многие даже доходили до того, что объясняли, скажем, болезнь или смерть тем, что, если бы этого не случилось с человеком, то с ним бы случилась большая беда, что Бог посылает меньшую беду человеку, чтобы с ним не случилась большая. Но, если мы рассуждаем так, значит, мы все-таки имеем в виду, что есть судьба. В этом рассуждении, где-то за сценой, где-то в кулисах, присутствует греческая богиня судьбы, которую, оказывается, можно победить. Значит, такая логика, хотя она и присутствует в рассуждениях верующих людей, людей, которые считают себя церковными писателями и таковыми являются, все-таки нехристианская. Мне кажется, христианам не следует вообще рассуждать о судьбе, а следует говорить о чем-то другом – о жизненном пути.
Понятие “судьба”, как мне представляется, опасно. Неслучайно первые церковные писатели в первые века нашей эры отказались даже от самого слова “судьба”. Если вы возьмете словари к их текстам, а все писатели первых веков христианства (Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин) были очень плодовитыми людьми, то вы просто не найдете этого слова. Нет этого слова, и все. Почему? Мне думается, потому, что, если посмотреть на 20 веков истории Церкви, если вчитаться в каждое слово Евангелия, каждое слово, произнесенное Иисусом, то начинаешь осознавать: когда мы вводим понятие “судьбы”, мы оказываемся в каком-то плену этой греческой богини. Судьба – это плен. “Такова моя судьба”, – мы говорим, и всё. Это значит, что судьба больше, чем все остальное, больше нашего мужества, больше милости Божьей, больше нашей решимости. Она такова, что ее не пересилить молитвой, нашей собственной и наших друзей и святых. Как только мы вводим в обиход само слово “судьба”, мы становимся язычниками, мы перестаем быть христианами. Абсолютно правы были те церковные писатели, которые просто не употребляли этого слова.
С другой стороны, именно христиане, не античные авторы и не восточные писатели (египетские, вавилонские, сирийские), с первого века, с евангельских времен испытывают огромный интерес к жизни конкретного человека. Жизнеописание становится одним из основных жанров христианской литературы: житие святого, житие подвижника, житие простого человека. Жизнь описана от начала до конца. Среди греческих писателей, конечно же, был Плутарх, который писал биографии, но он единственный был автором такого типа. Как правило, греческого, как и латинского, писателя интересовала не история человека, а история какого-то события, а мы с вами последние 20 веков пишем, в основном, историю человека, историю жизненного пути конкретного живого человека, или знаменитого или совершенно безвестного, или писателя, полководца, или просто никому не известного отшельника. Вся христианская литература – это, прежде всего, жизнеописание. Жизнь от начала до конца: нам показывают, каким он был ребенком, причем кто-то из героев этой литературы уже в детстве был благочестивым мальчиком или девочкой, а кто-то был хулиганом или безобразником, кто-то с юности посвятил себя Богу, а кто-то пришел в церковь только в 60 или 70 лет (был такой римский святой Эмилиан, который до 70 лет был прожигателем жизни, и только потом поверил в Бога и изменил свою жизнь и за оставшиеся ему там какие-то 6-7 лет сумел до такой степени вырасти внутренне, что после смерти его признали святым).
В Бельгии была такая большая группа ученых-монахов, которые собрали в своем институте в течение нескольких веков огромную коллекцию жизнеописаний. Мы называем их болландисты. Это монахи, преимущественно, иезуитского ордена, издатели "Acta Sanctorum" ("Жития святых"), 1643-1794; название «болландисты» произошло от имени первого издателя Иоганна Болланда (1596-1665); издание возобновлено в 1845 г. и продолжается по настоящее время, в Антверпене и Брюсселе; всего вышло 66 т. В изданных ими книгах – жития только тех святых, которые были прославлены к XVIII веку. А еще за последние два века набралось очень много подвижников на Руси, и у греков, и на Востоке, и на Западе, и в Америке, и где хотите.
Каждая жизнь абсолютно уникальна, более того, никогда одна жизнь не похожа на другую. Иногда складывается такое впечатление, что святые все на одно лицо. Зайдешь в какой-нибудь храм, посмотришь на иконы – все святые одинаковы. Когда возьмешь какие-нибудь плохие книжки, которые писались в XIX веке, –жизнеописания святых, – то они там все одинаковы, очень похожи один на другого. Но если берешь прижизненные биографии их или написанные сразу по свежим следам после их смерти, когда берешь какие-нибудь надежные иконографические источники: или рисунки, или портреты, или иконы, написанные сразу после смерти этого святого, – то мы увидим, что все они разные. У них разные характеры, они разные внешне, у них разный уровень образования, разный подход к жизни, разный темперамент, – ни одного, на самом деле, святого нет, чтобы был похож на другого. Когда читаешь эти описания, перед нами проходит бесконечная галерея людей, самых разных, и у каждого – неповторимый жизненный путь.
Вы видите, я сознательно теперь не употребляю слово “судьба”, а говорю “неповторимый жизненный путь”. На жизненном пути каждого раскрываются удивительные возможности человечества. Читаешь и поражаешься, какими могут быть люди, как странно и, зачастую, не по прямой дороге, а как-то плутая и ошибаясь, спотыкаясь и иной раз возвращаясь, уже исправившись, к своим старым ошибкам, идут люди по этому пути, по пути, который ведет ко Христу, по пути, который ведет к Богу.
Оказывается, что жизненный путь и развитие личности от рождения и до смерти и дальше, после смерти, прославление этой личности в веках ? это одна из основных тем и христианской литературы, и христианской культуры, и иконописи, и богослужебной поэзии. Это тема, которую вы встретите практически в любом из аспектов церковной жизни. Но не будем называть этот жизненный путь “судьбой”, потому что мы увидим, что во всей этой огромной коллекции жизнеописаний, коллекции жизней, человек скорее побеждает свою судьбу, чем оказывается ее пленником. Человек преодолевает свои слабости. Ну что такое “судьба”? Это те слабости, от которых не уйдешь (только у греков это что-то не внутри нас, а вне нас), какие-то обстоятельства, от которых не убежишь, а христианин побеждает эти обстоятельства, правда, победа не дается ему так просто и триумфально, как она давалась людям с точки зрения римских историков, где все было очень просто: надо было быть смелым, решительным, надо было обладать всеми римскими доблестями, – и ты побеждал свою судьбу. В христианстве все гораздо сложнее – одной решительностью, одной смелостью не возьмешь, нужна еще особая чистота, которой всем не хватает, нужно умение слышать Бога и людей вокруг, нужна та решимость, то мужество, та особая черта характера, которую называют смирением.
Надо иметь в виду, что смирение – это не покорность, это что-то другое. Был такой христианский писатель VI века в Египте, Дорофей, который говорил: “Никто не знает, что такое смирение и как оно рождается в душе, если не испытает это на собственном опыте”. Есть замечательный современный церковный писатель митрополит Антоний Сурожский, он говорит, что по-латински слово “смирение” – “humilitas” – происходит от слова “humus” – земля, земля в огороде. Так вот, как земля в огороде ниже всего (на нее выливают помои), так и смиренный человек не пытается стать выше других. Но земля в огороде приносит плод, из нее вырастают овощи и др., она поразительна именно тем, что приносит плод. Так и смирение человеческое тоже должно приносить плод, должно давать реальные плоды, – тогда это смирение. Простая задавленность, забитость, приниженность, покорность – это еще не смирение, они не плодоносны, они ничего не дают, они просто убивают личность, ликвидируют человека как что-то оригинальное и неповторимое, лишают человека своего собственного “я”, и на этом кончается его жизнь. А смирение, наоборот, дает те особые возможности для развития личности и личной неповторимости человека, о которых мы задумываемся, вчитываясь в жизнеописания святых.
Когда мы говорим о христианах, когда мы говорим о христианской культуре, когда мы говорим о христианском пути, то надо употреблять не слово “судьба”, а “жизненный путь”, и смотреть на жизненный путь от начала до конца (в этом христиане сходятся с язычниками). Сравните у Софокла: “Нельзя сказать о жизни человека, была она несчастной или счастливой, до его смерти”. Это один из принципов и христианского жизнеописания: оно не кончается смертью, а начинается со смерти. Человек умирает и оставляет нам свою жизнь – тогда мы можем посмотреть, какова она от первого и до последнего дня, что он нам оставил. Человек максимально проявляется в своей смерти, а до смерти о нем еще ничего нельзя сказать. Бывают, казалось бы, замечательные люди, которые плохо кончают, которые к моменту смерти становятся жалкими, несчастными, порочными, даже преступными. Бывает, наоборот, человек, который ничем долгое время не отличался, казалось, был никаким, и вдруг в последние годы жизни или даже в последний год жизни вырос. Что это? Греки сказали бы – такая у него судьба, мы скажем – вот так его вел Бог, таков его жизненный путь.
Теперь я хочу еще раз вернуться к моменту, о котором начал говорить, а потом как-то часть мысли потерялась. Это важный момент. Вот несчастья, беды, болезни, преждевременная смерть детей или молодых людей, несчастные случаи и т.д., – что это такое? Это рок, это судьба, это планида такая, как старообрядцы иногда говорили (планида, наверное, происходит от средневекового византийского произношения слова “планета”, то есть у человека такие звезды, такая судьба с точки зрения астрологии)? Таким образом, при всей своей строгости русские старообрядцы сбивались на чисто языческое понимание судьбы через астрологию – вот под такими звездами родился человек. Рассказывают, что когда родился Петр III, будущий император в XVIII веке, то Елизавета Петровна, дочка Петра I, которая была тогда царицей, заказала знаменитому математику Леонарду Эйлеру гороскоп, по гороскопу оказалось, что его убьют, этого несчастного, только что родившегося мальчика. Тогда Эйлер испугался, что его за такой гороскоп накажут, и составил другой, благоприятный гороскоп на Петра III, но все равно Петра III убили. Я не знаю, до какой степени верна эта история, думаю, как большинство исторических анекдотов, и эта история была сотворена уже после убиения Петра III (опыт показывает, что большинство таких исторических анекдотов сочиняется задним числом). Таким образом, в России XVIII века интересовались астрологией, то есть верили в судьбу. Но все-таки это не христианство, это остаток язычества, который живет в нас.
А христианство в нас заключается в том, что мы побеждаем эту человеческую судьбу, которая преследует нас, как преследуют нас навязчивые мысли, навязчивые идеи. У нервных людей (не нервнобольных, а просто нервозных) бывает так: привязывается какая-то мысль, преследует человека, и человек боится: кто-то боится поездов, электричек, кто-то боится темноты, кто-то боится дней недели, чисел и т.д., – мы все чего-то боимся. Но это, конечно, признак нашего язычества. В христианстве человек всегда эти свои страхи побеждает, над этими страхами становится, вырастает из них, как ребенок вырастает из старой одежды (мне нравится этот максимально емкий образ: мы в детстве каждый год вырастаем из старых ботинок, из прошлогодних брюк). И так же в свете веры во Христа там, в Церкви, с Евангелием в руках, человек вырастает из этих страхов и достигает невероятных результатов. Более того, если посмотреть жизнеописания христианских подвижников: и тех, кого мы называем святыми, и тех, кого мы не назвали святыми по разным причинам, – то мы увидим, до какой степени много сделали эти люди, до какой степени им удалось победить обстоятельства, в которых они жили, и победить те немощи, которые их преследовали, болезни, инвалидность и т.д. Вся история христианства, история христиан – это история удивительных побед над обстоятельствами и немощами, то есть история вырастания из тех страхов перед судьбой, перед своей планидой, перед тем, что выпало на долю, внутри которых, как правило, человек живет.
Перед тем, как закончить мой монолог и перейти к диалогу, я вам расскажу несколько жизнеописаний подвижников уже нашего времени, людей, которых мы можем считать почти нашими современниками. Что такое христианская жизнь, что такое христианская святость?
Была такая девушка по имени Лиза Пиленко, была она поэтессой, писала стихи, иногда удачные, иногда неудачные, иногда почти блестящие, иногда слабые, писала очерки, была она образованной, яркой, дружила с Александром Блоком, даже родственницей его была. Как многие ее современники, оказалась за границей, во Франции, после революции, вышла замуж один раз, второй раз, от первого брака были дети (дочка и сын), от второго брака родилась дочка, но быстро умерла, были у нее какие-то приятели, амурные истории, продолжала писать стихи, очерки, читать лекции. Внешне была такой мужеподобной, решительной, энергичной, курила, как паровоз. Но в какой-то момент своей жизни вдруг остро почувствовала Бога. Рассказывают, что, когда она шла за гробом своей трехлетней дочери Анастасии (дочь умерла раньше, ее тело переносили с одного уничтожавшегося кладбища на другое), она вдруг почувствовала, что Бог призывает ее стать матерью всех тех, кто нуждается в помощи, всех тех, кому плохо.
И стала эта женщина монахиней, Елизавета Юрьевна Пиленко приняла имя инокини Марии. Монашество ей далось достаточно трудно. Тогда в Париже был замечательный епископ митрополит Евлогий, духовником русской общины был великий философ и мыслитель знаменитый отец Сергий Булгаков, были другие в высшей степени просвещенные и достойные люди, – но все они как-то с трудом приняли монашество этой энергичной женщины, про которую было известно, до какой степени ей сложно до конца избавиться от семейных привязанностей, знали про ее первый неудачный брак и про второй, также достаточно неудачный, тоже знали. Ведь монашество – это в первую очередь обет безбрачия, в большинстве своем будущие монахи никогда не были женаты, а монахини никогда не были замужем. А тут монашеским путем идет женщина, расставшаяся со своим вторым, если не третьим мужем, еще курит к тому же. Опять же, представьте себе нестеровских русских монахинь: это такие тоненькие девушки, глаза опущены долу, не говорят, а шепчут, не смеются, а улыбаются, да так, что и улыбки не заметишь, а у нее что-то вроде нервного тика, на глазах огромные очки, и все время смеется, все время зубы показывает и с сигаретой не расстается. Да какая же она монахиня?!
Но смелый митрополит Евлогий все-таки ее постриг, сделал ее монахиней. И что же начинает она делать, надев рясу монашескую? Она продолжает писать стихи, книги, она продолжает читать лекции, но она создает приют для стареющих русских. (В это время Париж наводнился русскими бомжами, потому что многие эмигранты 20-х годов к концу 30-х постарели, лишились семей, дети выросли, уехали, разбежались по всему свету. Среди русского населения Парижа было очень много таких опустившихся, спившихся, бездомных людей типа наших современных бомжей). Она покупает на какие-то случайно найденные, собранные у разных людей деньги дом, устраивает приют для этих людей. С двумя большими мешками ходит по парижским рынкам, и вечером, когда торговцы уже уезжают домой, выпрашивает у них непроданные продукты, приходит в этот дом, сама варит какую-то еду, сама моет полы, потому что эти пожилые мужчины не привыкли следить за чистотой. Как рассказывал один священник, она, подоткнув за пояс полы своей рясы, хватает ведро и моет пол, а потом уходит к себе в комнату, до полуночи молится, потом пишет стихи и книги. И вот так продолжается жизнь: она все время среди нищих, отверженных, она все время занимается хозяйством, которое, казалось бы, ей не по плечу, потому что всю жизнь она привыкла заниматься литературой и наукой, а теперь ей приходится варить суп, стирать и мыть полы. При этом она продолжает курить, хотя, казалось бы, это несовместимо с монашеством.
Начинается война, она становится в этот момент, в эпоху оккупации, чуть ли не центральной фигурой в Париже, потому что именно она может найти еду, именно она может найти одежду, именно она может как-то приютить и устроить. И, в конце концов, конечно же, в 1942 или 1943 году она попадает в концлагерь. Тогда гитлеровская администрация Парижа решает бороться с евреями, которые еще оставались в Париже. Женщин, стариков и детей собирают на велодроме, и там они просто должны были умереть – там нет ни еды, ни воды. Она находит какой-то лаз в ограде этого велодрома, проникает туда по ночам с едой и бидонами с водой, кормит и поит этих людей, а потом исчезает до наступления утра для того, чтобы следующей ночью снова возвратиться, найдя, может быть, другой лаз, потому что первый могли выследить. Естественно, эта деятельность кончается тем, что ее саму хватают и помещают в концлагерь. Там с нее сбивают очки, там у нее начинается артрит – она ведь уже не молодой человек, она уже стареющая женщина, она почти не ходит, а ползает, она почти ничего не видит, потому что у нее сильная близорукость. Но, вместе с тем, вокруг нее собираются люди, верующие и неверующие, коммунисты и те, кто никогда не задумывался, какой они ориентации, и все держатся за эту умирающую инвалидку, потому что от нее идет какая-то сила, потому что она может и утешить, и ободрить, и сказать какое-то свое слово именно в тот момент, когда тебе плохо. Наконец, накануне Пасхи 31 марта 1944 года она уходит в газовую камеру вместо кого-то и там погибает. Вот одна из святых церкви ХХ века.
Вот что это такое: судьба или постоянная победа над несчастной судьбой других? Она могла бы выбрать какой-нибудь путь попроще, могла стать монахиней, как многие другие: писать иконы, вышивать (она умела вышивать) покровцы на литургические сосуды или что-то еще, – в церкви очень много всякого рукоделия, много тихой работы. Она выбрала не тихий, а самый отчаянный путь. Вот это и есть христианство. Вот так прославилась мать Мария Скобцова или Кузьмина-Караваева по второму мужу.
И еще один пример. Довольно молодой и талантливый врач работает хирургом и довольно быстро становится достаточно известным профессором в области гнойной хирургии. В это время уже происходит революция, но врачи нужны всегда. Вы, может быть, знаете, что после революции Ленин собрал на большой пароход всех философов того времени и вывез их за территорию Советской России – убирайтесь, куда хотите, – философы тогда были не нужны. Кого-то расстреливали, кого-то отправляли в лагеря, но врачи нужны всегда, представителей этой специальности редко сажают в тюрьму даже при самых неблагоприятных режимах. Поэтому Валентину Феликсовичу Войно-Ясенецкому было, в общем, довольно просто. Но в какой-то момент он начал очень остро чувствовать присутствие Божье в своей жизни, потом случается беда – умирает его жена, оставив четверых детей. Тогда он решает стать монахом. Принимает монашество, потом становится священником, а потом патриарх Тихон благословляет его на епископское служение.
Став епископом, он продолжает оставаться хирургом и профессором, но, конечно же, его очень быстро сажают в тюрьму, потому что в России в это время насаждается государственный атеизм. Он попадает в тюрьму как епископ, но как хирург он все-таки нужен, часто его берут из тюрьмы, везут в баню и после этого ставят за операционный стол, чтобы после удачно сделанной операции обратно отправить в тюрьму. Потом его высылают все дальше и дальше в Сибирь, все севернее и севернее, в Заполярье. Везде, где бы он ни оказывался, он продолжает служить как епископ и работать как хирург, и тут оказывается, что его специальность совершенно необходима, потому что гнойная хирургия во время войны ? это самая важная медицинская специальность. И он, Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, в то время уже ставший епископом Лукой, ставится во главе нескольких фронтовых госпиталей, по 18 часов в день делает операции, выходит из операционной, чтобы поспать 2-3 часа, едет утром служить литургию в соборе, проповедует, после службы на ходу перекусывает, съедая 2 куска хлеба с чаем, и едет в свой госпиталь и становится за операционный стол.
После войны все-таки, ввиду его особых заслуг перед медициной и ввиду того, что по его книжке “Очерки гнойной хирургии” учатся все без исключения медики СССР (он за нее получил даже Сталинскую премию), его, в общем, не преследуют. Его назначают епископом сначала в Тамбов, а потом в Симферополь, но он слепнет: жизнь была трудной – он начинает слепнуть очень быстро. И вот, став абсолютно слепым, он продолжает консультировать как хирург: к нему привозят больных, он их на ощупь осматривает и молодым хирургам дает указания, как оперировать, и продолжает служить как епископ. К нему даже посылают больных, потому что говорят: “Если владыка Лука поймет, в чем тут дело, – тогда, может быть, будет возможность прооперировать, если он ничего не скажет, – я боюсь”. В Симферополе на него смотрят как на живого святого, верующие и неверующие, и, когда дело касается архиепископа Луки, о каком неверии в Бога может идти речь, когда люди верят в Луку, а Лука верит в Бога? Город видит в нем человека, на которого можно во всем и полностью положиться.
Это уже почти наш современник: он умер в 1963 году. Здесь та же парадигма, образец поведения: человек выбирает не легкий, а максимально тяжелый путь. Человек, казалось бы, обрекает себя на неуспех, потому что, пока он был в Советской России просто профессором гнойной хирургии, он мог прожить блестящую жизнь. Такие специалисты всегда нужны, большие врачи даже в Советской России – это элита, их редко сажают. Все медики такого ранга имели хорошие дачи, хорошие квартиры, имели возможность покупать картины, скульптуры. (У меня был такой знакомый врач этого поколения, нельзя сказать, что он был каким-то стяжателем или требовал со своих пациентов чего-то невозможного. При этом он дома собрал великолепную коллекцию картин, статуй, мрамора, бронзы). То есть быть крупным врачом в советском обществе было безопасно, во-первых, и престижно, во-вторых, это значило принадлежать к какому-то высшему слою тогдашнего общества. Но он отвергает этот путь, он становится монахом, священником, епископом, он попадает в тюрьму и дальше кочует из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, по Сибири вплоть до Заполярья, он выбирает чудовищно трудный путь и, в конце концов, побеждает. Побеждает не в том смысле, что становится знаменитостью, а в том смысле, что он максимально реализуется, максимально реализует себя ради других. Мне приходилось видеть людей, которые были им прооперированы, которые были у него на медицинской консультации: для них это самое сильное впечатление в жизни было – встреча с архиепископом Лукой. Второго такого человека найти невозможно. Тысячи людей были им возвращены к жизни, тысячи людей были выведены им из жизненных тупиков. Таким образом, христианин реализует себя не в том, что достигает личного успеха, а в том, что он делает что-то для людей вокруг себя.
Так что это: судьба или нет? Я бы повторил свой основной тезис ? это жизненный путь вопреки, христианин живет вопреки трудностям, вопреки тому, что выбирает заведомо проигрышную дорогу, и побеждает не в том смысле, что в конце жизни имеет дачу, квартиру, машину и возможность два раза в год ездить на курорт, а в каком-то другом смысле, побеждает в том, что чувствует, умирая, что ему все-таки не совсем стыдно. Может быть, помните: у Чехова есть замечательный образ в рассказе “В овраге”: там полицейский Анисин говорит своей мачехе: “Когда меня венчали, то совесть у меня внутри где-то забилась. Знаете, бывает, когда яйцо возьмешь из-под курицы, в нем цыпленок бьется. Так и совесть во мне забилась, как не вылупившийся еще из яйца цыпленок”. Когда жизни нашей приходит конец, совесть, как цыпленок, в нас внутри бьется. Христианину, если он прожил такую жизнь, как мать Мария или архиепископ Лука, не так стыдно умирать, как иногда бывает стыдно умирать нам. Вот где критерий христианской жизни – стыдно умирать или не стыдно, сделал я что-то, что не стыдно Богу принести, или только собрал всякие вещи, по поводу которых могу сказать: это сделал плохо, этого не сделал, это сделал очень плохо, кому-то не помог, кого-то обидел, кого-то оскорбил, кого-то оттолкнул и т.д., – что оставил за собой? То, что и они, сегодняшние наши два героя, или оставил за собой выжженное поле, как очень часто оставляют за собой люди?
Знаете, начинаешь говорить с нашими сегодняшними бомжами, спрашиваешь: “Как же ты дошел до такой жизни?”. В основном, они все были в тюрьме, причем за очень незначительные преступления (как правило, кража с производства: кто-то украл ткань, кто-то детали, килограмм гвоздей), и довольно небольшие сроки получили. Потом вышли, опять что-то украли, снова попали в тюрьму. За плечами остается выжженное поле, потому что пьянствовали, били детей, кого-то из детей избили до того, что тот разболелся, мучили матерей, жен. Ушел в тюрьму – мать умерла, семья распалась, дети непонятно где, сам он непонятно где. У женщин, которые прошли через тюрьму, еще страшнее судьбы всегда. Вот говоришь кому-нибудь из этих людей: “Ну, что же ты не моешься, ходишь грязный, ходишь вонючий, живешь, как свинья, не найдешь какое-нибудь место (можно найти в Подмосковье, в других городах возможность работать и жить)?” Нет, не хотят. Почему? Потому что настолько давит то, что было в прошлом, настолько мрачные воспоминания у них о том, что было, что уже вырваться из них они не хотят, мол, я все равно такая дрянь, такой мерзавец, мне уже не встать, и не хочу вставать. Вот это жизнь наоборот по сравнению с жизнями матери Марии и архиепископа Луки, жизнь, когда за спиной остаются порушенные судьбы родителей, жен и детей или мужей. (Одна женщина такая ко мне иногда приходит, она раза три за какие-то мелочи сидела в тюрьме, выйдя из тюрьмы, она обокрала собственную дочь, потом сбежала… Где ее только ни избивали, где ее только ни насиловали, что с ней только ни случалось за ее многострадальную жизнь, каких только бед она ни пережила и каких только гадостей она ни наделала. Подняться ей нет никаких сил, она сама говорит: “Не знаю, как умирать буду, стыдно за все”. Я ей говорю: давай подниматься все-таки, пока тебе всего 58 лет, еще есть время, есть возможность подняться. – Нет, уже не могу…). То есть это другой вариант человеческой жизни.
Христианство оценивает жизнь в конце по тому, стыдно за то, что было, или не стыдно за то, что было. Но для этого нужна совесть, чтобы этот невылупившийся цыпленок бился в наших руках, как сказано у Чехова. Таким образом, то место, которое играет в античном миросозерцании судьба, в христианском миросозерцании, наверное, играет совесть. Это основополагающее понятие, как в железобетонных конструкциях есть какие-то несущие стальные балки. Вот, пожалуй, что я вам хотел сказать, теперь давайте ваши вопросы.
Вопрос: – Вы говорите, что нет судьбы, а есть жизненный путь. Для Вас не важна зависимость человека от чего-то такого, что есть вне его? Вы рассказывали, что человек почувствовал, что Бог ему что-то говорит. Это разве не судьба?
Ответ: – Почему судьба была так страшна для греков? И иногда страшна нам? Потому что мы ее боимся. Если мы полистаем Библию, то увидим, что слово, которое чаще всего повторяется в Священном Писании, – это слово “не бойся”. Если христианин хоть сколько-нибудь Бога чувствует, он не боится того, что мы называем “судьбой”, поэтому он выходит победителем ее. Другое дело, что, конечно, мы попадаем в какие-то ситуации. Каждый из нас в какой-то момент жизни Бога чувствует – верующий, неверующий – чувствует какое-то прикосновение к Богу. Только одни как-то на это ответили, а другие просто приняли к сведению, иногда детям просто рассказывают: “Вот я тоже что-то такое видел”. У меня был знакомый, уже старик, профессор, ученый, он говорил: “Ты знаешь, я в юности был очень верующим человеком, на службе иногда стоял, так Бога чувствовал”. Я говорю: “Ну, а что же потом?”. – “А потом как-то интерес к этому потерял”. То есть человек почувствовал что-то, а потом это ушло, он не ответил, “потерял интерес”, как он выражался. Я думаю, что это не интерес – он потерял какую-то чуткость. Почему? Я думаю, потому, что не ответил в какой-то момент на призыв, который шел. Откуда? Как хотите: от Бога или из глубины своего “я”. Шел призыв, а он на него не ответил, в результате потерял Бога. В жизни он был довольно талантливым: не только писал свои формулы, студентов учил, но он и неплохо играл на рояле, однако так играл, что начинал, например, какой-то этюд Шопена и не мог закончить. С детьми своими поссорился, внуков терпеть не мог, был фантастически капризным человеком, жена была страдалицей. Я думаю, что это все от того, что в какой-то момент он сломался, не ответил на этот призыв совести, а дальше все полетело под откос. Можно привести еще много подобных примеров. Я считаю, что внутренняя честность – это что-то очень важное, потому что, если человек в какой-то момент не отвечает на призыв своей совести или делает что-то вопреки тому, чего требует от него его совесть (говорят “императив совести”, повелительное наклонение), то человек ломается в таких случаях.
Вы, наверное, слишком юны, но, может быть, помните на экранах телевидения президента Грузии Звиада Гамсахурдия – очень красивого внешне человека, который, будучи президентом, нажил множество врагов, был изгнан из своей страны, а затем то ли был убит в изгнании, то ли сам умер, – не совсем ясно. Мне довелось познакомиться с Звиадом Гамсахурдия лет двадцать назад в Грузии. Это был совершенно замечательный человек, борец за грузинскую культуру, за свободу Грузинской Церкви. Прекрасный был человек, но сломался, причем сломался дважды. Сначала сломался на личной зависти к своему другу Мерабу Костава, а потом сломался от того, что был арестован, в КГБ раскаялся и даже выступил по грузинскому телевидению с покаянием. Затем он вновь вернулся к своей деятельности правозащитника, но стал бешеным. До того, как его заставили покаяться в своей деятельности, он был нормальный человек, а после того, как он произнес это фальшивое покаяние, стал бешеным, злобным, переполненным ненавистью, стал мгновенно вспыхивать, причем именно злобой и ненавистью. Это уже был тот Гамсахурдия, которого мы видели на экранах телевидения.
Таким образом, человек, который совершает какой-то нечестный поступок, может его совершить из тактических соображений, но потом он внутренне себя не восстановит, внутренне он будет разрушен. Ложь, неправда внутри нас взрывает нас. Это как алюминиевая кастрюля, в которой замерзла вода, – ее разрывает. Так же и человека как-то изнутри разрывает ложь, разрывает дурной поступок. Человек становится капризным, злобным, раздражительным, нетерпимым, мстительным, дико требовательным к другим, способным на вторичную неправду, и, в конце концов, быстро погибает или становится неуправляемым.
Путь Иуды – чем он страшен? На самом деле, Иуда предал не Христа, не своего Учителя (неужели бы Иисуса не схватили без Иуды? Иисус не иголка: где Он учил, где Он ходил с учениками – знали все. Он одна из самых примечательных личностей в Иерусалиме того времени), Иуда предал свое ученичество, он предал самого себя. Он пошел к тем, кто собирался Иисуса схватить, и сказал: “Я покажу”, и получил какие-то жалкие деньги в награду. Пошел, привел, но и без него бы Иисуса нашли, пусть не в этот момент, а через полчаса, через час, все равно нашли бы и схватили. В сущности, никакого страшного предательства Иуда не совершил, вроде бы, нам его ненавидеть не за что. Но он предал самого себя, свое ученичество, свою честность – и это его разрушило, разрушило до такой степени, что он даже раскаяться, заплакать не мог. Петр ведь тоже предал Иисуса, вы помните, его служанка спрашивает во дворе первосвященника: “И ты был с этим человеком?”. Он говорит: “Нет”. Другая служанка снова говорит: “Наверное, и ты был с ним? И речь твоя тебя выдает”. Он говорит: “Нет. Нет, я не с ними”. И тут закричал петух. Петр вспомнил, что Иисус ему это предсказал, и горько заплакал. Почему Петр трижды отрекся от Иисуса? Из страха – биологический страх привел его к этому отречению. Потом, заплакав, он раскаялся. А Иуда из каких соображений предает Иисуса (так же безболезненно для Иисуса: ведь и то, что Петр отрекся, – это ничего в пути Иисуса в этот момент не изменило, и то, что Иуда предал, – тоже ничего не изменило)? Иуда деньги получил, Иуда предал из соображений финансовых, из соображений личной выгоды, а Петр из страха. Петр ничего не выгадал, а Иуда рассуждал: “Я на этом поимею кое-какую пользу”, – и вот это его разрушило, эта идея пользы.
Чтобы предательство Иуды было понятно современному человеку, я всегда сравниваю его с такой ситуацией: Андрей Тарковский был изгнан из России, уехал во Францию, умирает от рака в Париже, а в это время какой-нибудь студент ВГИКа пишет дипломную работу под названием, к примеру, “Антигуманная, антихудожественная эстетика Тарковского”. Что от этого Андрею Арсеньевичу? Абсолютно ничего, он даже не узнает об этой дипломной работе. А что этому студенту? Дадут повышенную стипендию, скажем, сорок пять рублей вместо тридцати пяти или, например, путевку в Болгарию. Вот, максимум, что он получит, – его тридцать сребреников. А в результате он будет ощущать себя негодяем, он же прекрасно чувствует, что ничего похожего на “Ностальгию” он снять не сможет, понимает, что это большое искусство, а он написал какую-то гнусность в своей дипломной работе. Он чувствует, что у других людей внутри сердце, легкие, другие органы, а у него сплошная помойка. Вот и Иуда точно так же. Мне многие об этом говорили, те, кто в советское время выступали с разными докладиками типа “Антисоветская деятельность Солженицына”, вот такой человек и говорит: “Хожу и чувствую, что у меня внутри дерьмо”. Люди были получестные, не очень смелые, временами трусливые, и такими поступками себя разрушали изнутри. Вот это очень страшно. Это самое губительное.
Чем меня поразил Владимир Владимирович Познер: он где-то 10 лет назад по первому каналу сказал: “Я был негодяем, я сделал передачу против Сахарова, я говорил совершенно отвратительные вещи об Андрее Дмитриевиче по причине своей трусости, по причине своего приспособленчества”. Он прямо с экрана телевидения вынес самому себе обвинительный приговор в трусости, нечестности, приспособленчестве. Я считаю, что это поступок, серьезный поступок, настоящий поступок, я за это его очень уважаю. Но мы не всегда на такой поступок способны. Это и есть покаяние: о себе сказать, отделаться от этого, перерасти свою нечестность, свою трусость, свою лживость, свое приспособленчество, вырасти, как из старой одежды. А когда человек из этого не вырастает, то ходит и чувствует, что внутри вместо сердца одна сплошная помойка. То же самое, наверное, происходит с этими моими бомжами, а те, о которых я говорил еще ранее, – мать Мария и епископ Лука – они все время могли вырастать из своих слабостей, своей трусости. Что, мать Мария не боялась, когда лазила в эту дыру в заборе, что, владыка Лука не боялся, когда принимал священнический сан в атеистическом государстве, прекрасно понимая, что его за это посадят в тюрьму? Что, им страшно не было? Было, но они находили в своей вере мужество вырастать из этого страха. Самое главное в христианской жизни – это вырастание из нашей нечестности, трусости.
Вопрос: – Почему человек отвечает за грехи своих родителей?
Ответ: – Вообще-то говоря, не отвечает. Это очень важный момент. Нигде, ни в Священном Писании, ни в богослужебной литературе, ни в богословии не говорится об ответственности детей за грехи родителей. Но, тем не менее, в народном сознании это присутствует. Постоянно слышишь от людей, что, мол, в нашей семье у людей такая судьба, вот это и это дано за грехи – например, дедушкины грехи. Была у меня знакомая семья, где прадедушка когда-то очень нехорошо бросил свою жену, после этого получилось так, что и его дочка, и внучка, и правнучка очень неудачно выходили замуж. Они говорили, что это наказание за его грех. На самом деле, зная и ту, и другую, и третью, я могу сказать, что они все были очень капризными, эгоистичными и раздражительными дамами и совсем не наказанием за грех какого-то мифического прадеда были их несчастья, а просто результатом их эгоизма, капризности и истеричности.
Нашу беду проще всего объяснить чужим грехом, но надо сначала посмотреть даже не на обстоятельства жизни, а на самого себя и на свой характер, прежде всего. Не надо думать, что Бог наказывает (бывает такая точка зрения, есть такое русское присловье: “Бог накажет”), Бог любит, Бог бережет, Бог выводит из трудных обстоятельств, Бог жалеет. Неслучайно есть такой библейский образ, где Бог сравнивается с курицей, которая прячет цыплят под крылья, и Спаситель в Евангелии тоже говорит о Себе как о курице, которая прячет христиан, как цыплят, под крылья. Бог не наказывает, Бог вытаскивает из трудных обстоятельств, а наказываем мы себя сами.
Здесь важно посмотреть, отчего приключается в нашей жизни та или иная беда. Это не наказание за что-то, а зачастую результат нашей беспечности, безответственности, в той или иной степени, порочности. В этом смысле дети могут нести на себе грехи родителей, что мы знаем хотя бы из медицины. Если родители пьянствуют – дети рождаются больными, но здесь не Бог наказывает, а человек добровольно наказывает себя и своих детей. Не надо перелагать ответственность с себя на Бога, вся ответственность лежит на самом себе. Когда приходишь в детскую больницу и видишь детей – совершенно замечательных, талантливых, но безнадежно больных, видишь этих мам, раздавленных болезнями детей, а болезни – в 90% из-за пьянства, дикого пьянства. У меня – огромная больница, 600-700 детей одновременно лежат со всего бывшего СССР, так папы – очень редкое явление, в основном, мамы, раздавленные болезнью детей и беспробудным пьянством мужа. Причем тут Бог? Здесь дело в огромной личной безответственности, огромном эгоизме. Это будет касаться и следующих поколений, не столько из-за пьянства, сколько уже из-за наркомании. Будут потом удивляться и на Бога роптать, что рождаются больные дети.
Вот сейчас я видел у метро “Пушкинская”: девочка немногим старше вас стала у меня то ли денег просить, то ли еще чего-то. Так у нее вид старушки! Как вы по возрасту, но – старушка. Видимо, так накололась, глаза на пол-лица, какие-то несчастные, поблекшие, дряблая кожа, походка – ну все, как у старушки. Что из нее может быть, кто ответит? Ее родители, которые ее упустили, она сама, друзья? Но Бог тут ни при чем.
Наша задача, если мы взрослые люди, понять, до какой степени важна ответственность человека за людей вокруг него, за родителей, за детей, за друзей, за землю вокруг нас. А мы все списываем на судьбу, а тут не судьба, а безответственность. Более того, как будущие художники, настоящие художники, вы должны доносить до своего слушателя, до своего зрителя, как важна ответственность, что нельзя называть судьбой то, что связано с нашей личной безответственностью. Не надо списывать на несчастную судьбу, не надо списывать на других. То, к чему нас зовет Христос, это в первую очередь, ответственность. Вот вам еще одно понятие, то есть совесть и ответственность, – вот что противостоит судьбе как понятию языческому. Совесть и ее голос внутри нас и ответственность перед Богом и людьми за то, что происходит вокруг нас. Если мы будем именно в художественной форме об этом говорить (проповедь ни на кого на самом деле не действует, она действует на того, кто и без нее все это знает), это может воздействовать на людей, может поразить, может заставить задуматься, если только вы дотянете. Необходимо дотянуть до какого-то обобщения, чтобы больно стало.
Знаете слово “катарсис” – очищение у Аристотеля, – то есть, когда человек сидит в античном театре и смотрит трагедию “Царь Эдип”, к примеру, и ему больно становится. После этого он уже чего-то дурного не сделает, по какой-то дурной дороге не пойдет. Не потому красть нельзя, что это запрещено, а потому, что больно отнять что-то у другого. У Лагина в “Старике Хоттабыче” об этом неплохо написано: когда вещи у этого паренька появлялись, то они у кого-то пропадали. Это больно – поэтому мы не крадем! Допустим, мне бы хотелось иметь какую-то книжку, но мне больно, что кто-нибудь ее из-за этой моей блажи лишится. Когда больно – это совесть. Художественное произведение в силу этого катарсиса может пробудить совесть в человеке, поэтому надо, чтобы художественное произведение дотягивало до катарсиса.
В последнее время я, к сожалению, очень слаб в смысле кинематографа, я почти не знаю, что теперь снимают, но в начале перестроечного времени я видел пичулскую “Маленькую Веру”. Фильм неплохой, но не дотянул он в чем-то очень важном. Получилось описание: там сцены жуткие, например, пьяная драка в советской малогабаритной квартире. Но не дотянул, все осталось на уровне жизнеописания. Писатели XIX века: Чехов, Глеб Успенский, – дотягивали, могли в маленьком рассказе на пяти страницах сказать так, что и сейчас, и через десять лет понятно. А “Маленькую Веру” воспринимаешь как газетную статью, информацию к размышлению, не больше. Механизм катарсиса не срабатывает, а он должен срабатывать, вы как художники должны об этом думать.
Вопрос: – Вот Вы говорите: совесть должна жить в человеке. Но если у меня нет совести, то мне и не больно будет делать плохо, это и не будет грехом.
Ответ: – Большинство людей потому и делают дурные поступки, что им от этого не больно. Почему им не больно? – Потому что они не видят. Они не видят. Задача художника – показать, что это больно.
Вопрос: – Как решается, куда пойдет человек – в ад или в рай?
Ответ: – Мы этого не знаем, но предполагаем, надеемся на то, что праведник получит воздаяние, но мы надеемся и на то, что и грешников как-то Господь помилует. С какой стати, если я не делал ничего дурного, я пойду в рай, если мой одноклассник Саша Конохов, который первый раз попал в тюрьму в 17 лет и, наверное, уже умер после очередной пьяной драки, пойдет в ад? Зачем мне рай, если Саша Конохов будет в аду? Уж лучше я за него в ад пойду, а ему в жизни было плохо – так пусть хоть там немножко лучше будет.
Вопрос: – Что лучше, ад или рай?
Ответ: – Один святой говорил: “Если не все пойдут в рай, я пойду в ад”, – потому что как может человек хотеть в рай, если знает, что кто-то останется в аду? Мы же не хотим зла другим. А если мы хотим зла другим, то мы не христиане. Я думаю то, что там значительно больше и ада и рая, в эти исторически сформировавшиеся в нашей культуре образы ада и рая не укладывается то, что нас ждет за границей жизни. У Державина в оде “Бог” есть такие слова: “Чтоб через смерть я возвратился, Господь, в бессмертие Твое”. Смерть – это не путешествие с билетом розового цвета в рай или билетом черного цвета в ад, где будут на сковородках поджаривать. Все не так. Все гораздо сложнее, сложнее по той причине, что кандидаты в рай не потерпят, что кто-то окажется в аду. Неужели мать Мария, которая стольких людей спасала при жизни, смирится с тем, что кто-то будет мучиться? Здесь что-то другое, на уровне слов пока не выразимое. Но многие святые подвижники к этому подходили: как я пойду в рай, – говорил какой-нибудь святой старец, – если они будут мучиться? Я этого не хочу, не хочу блаженства вкушать, когда другие мучиться будут! Вот вам еще одно измерение христианства, еще одна его сторона.
О ХРИСТИАНСКОЙ ЩЕДРОСТИ
Есть среди христианских добродетелей такая добродетель, как щедрость, увы, далеко не самая распространенная. Вместе с тем, как страдаем мы, как страдают люди вокруг нас, как страдает Церковь в целом и жизнь наша вообще - от того, что в нас мало щедрости! Я хочу привести вам один пример нашей "не щедрости". Это те резкие выпады, которые часто, особенно сейчас, приходится слышать в адрес инославных или в адрес христиан других традиций. Сейчас принято говорить о том, что они ведут наступление, принято говорить, что у них слишком много храмов, приходов, общин. Вместе с тем, когда сравниваешь ситуацию сегодняшнюю с ситуацией дореволюционной, то убеждаешься - и легко убеждаешься, - что в прежние времена и католических храмов было значительно больше, чем сегодня, и протестантских общин тоже было значительно больше, чем сегодня. На днях в "Независимой газете" была опубликована статистика по России, ярко показывающая, что никакой агрессии протестантизма сегодня на Руси на самом деле нет.
Почему же связал я эту тему с темой нашей с вами христианской щедрости? Да потому что на Руси православный сам воздух! На Руси и католик, и протестант, со временем впитывая в себя этот воздух, становятся православными. Возьмите, например, святого архиепископа Луку - замечательного подвижника нашего столетия, великого хирурга, ученого, профессора. Отец архиепископа был католик, мать - православная, но веру во Христа владыка унаследовал именно от отца, потому что (он об этом говорит в своих воспоминаниях) мать его, хотя и была православной, но была неверующей, а отец-католик был благочестивым и верующим христианином. От отца взял свою веру во Христа владыка Лука, но при этом стал православным и затем православным архиепископом.
Посмотрите хотя бы на фамилии многих наших замечательных священников: отец Всеволод Шпиллер, протопресвитер Александр Шмеман, отец Иоанн Мейендорф, митрополит Ярославский и Ростовский Иоанн Ветланд, архиепископ Георгий Вагнер. И отец Всеволод Шпиллер, и митрополит Иоанн Ветланд, и отец Иоанн Мейендорф, и многие-многие другие - выходцы из немецких католических, лютеранских, минонитских семей. У многих из них бабушки и дедушки еще не были православными, и из них кто сами, кто в лице своих родителей приняли православную веру, потому что жили на православной Руси, потому что все больше и больше вникали в традиции православной Руси. И не потому что изменили исповеданию своих дедов и прадедов, нет, по совсем другой причине: просто, впитав в себя сокровища православия, в какой-то момент сделали свой к православной вере окончательный шаг.
И вот сейчас, когда я говорю об этом, мне приходит в голову еще одна фигура - это оптинский старец отец Климент. Фамилия его Зедергольм, и был он сыном лютеранского пастора, очень благочестивого человека, и, как подчеркивал сам отец Климент, христианскому благочестию, любви к Слову Божьему он научился от отца. Но, когда соприкоснулся с православной верой, его пронзила ее глубина! Именно глубина - многогранность, многослойность православной традиции. И так он, наученный вере в лютеранском исповедании, становится православным монахом, затем оптинским старцем и входит в число великих подвижников наших прошлого столетия. Это действительно удивительный путь. Путь, который показывает, что нельзя отталкивать христиан других исповеданий, нельзя объявлять их еретиками, недоверками, врагами истинной веры, нельзя объявлять их людьми, сбивающими честных русских православных с панталыку, нет, все обстоит гораздо сложнее.
Еще один пример. Есть в Соединенных Штатах замечательный бытюшка - протоиерей Винцент Северино, итальянец по происхождению, клирик Русской Православной Церкви (не к Американской автокефальной принадлежит приход, где служит отец Винцент, а именно к Русской Православной Церкви). Старший брат отца Винцента католический епископ, а сам он - батюшка отец Винцент - с шестнадцати лет православный человек! Воспитанный в католической семье, в очень жесткой традиции, в очень церковной среде (не случайно же его старший брат стал епископом), будущий отец Винцент в шестнадцать лет принимает решение стать православным человеком. Мы не знаем его глубоко личных причин, по которым он становится православным, при этом он не порывает со своими родными, он продолжает дружить со своим братом и внимательно относится к его советам, в то же время выбирая путь русского православия в Америке.
Но такой выбор, такое решение возможно только при одном условии - когда мы с вами, православные люди, не настраиваемся агрессивно против представителей других конфессий, против представителей других традиций! Потому что в случае нашей агрессивности никакой взгляд даже в сторону православия ими не будет брошен! Если бы наши деды и прадеды в XIX веке были так же агрессивно настроены, как иногда сегодня настроены мы с вами (о чем можно судить особенно по публикациям в нашей прессе - в таких газетах, как "Советская Россия" или "Русь Державная" и т.д.), то отец Климент Зедергольм не пришел бы в православие, он бы испугался на первом этапе, он бы не сумел даже заинтересоваться той верой, к которой он затем придет.
То же самое касается и отца Александра Шмемана, и отца Всеволода Шпиллера, и митрополита Иоанна, и, более того, уверен я, что отец Винцент Северино не пришел бы в православие, если бы там не было владыки Иоанна Шаховского, если бы там не было отца Александра Шмемана и других абсолютно открытых людям и миру людей. Других людей, опыт которых его до такой степени привлек, как опыт дороги ко Христу, что он делает такой серьезный шаг - при том, что его среда сугубо католическая и достаточно традиционная, становится православным в шестнадцать (подчеркиваю!) лет.
Очень похож был путь в православие отца Климента Зедергольма. В какой-то мере похож путь владыки Луки, причем удивительно и то, что его старик-отец, пан Феликс Войно-Ясенецкий, который дожил до епископства своего сына, принял сына (когда владыка проезжал мимо города, где жили его родители, и свиделся в последний раз в жизни со своими стариками-родителями) именно как епископа! Это тоже огромная победа нашей веры! Огромная победа чистоты пасхальной радости, кристальности! И возможна такая победа только в том случае, когда мы относимся к нашим братьям и сестрам - христианам других исповеданий - без раздражения, когда мы не обвиняем их в несовершенных ими грехах.
Или вот вам еще один пример: доктор Федор Петрович Гааз. Формально он оставался католиком до дня своей смерти, но его чаще видели в московских православных храмах, причем на клиросе, где он подпевал певчим. И как издатель этот замечательный богатый человек издавал книги для православных: Евангелие на славянском языке, молитвенник славянский с нашими молитвами, которые мы читаем утром и вечером. Работая и трудясь на Руси, он трудился для Православной Церкви и внутри Православной Церкви, хотя формально еще не был во Церкви.
Что же касается того, что кто-то из наших мальчиков и девочек, из сегодняшних школьников, сегодняшней молодежи, студентов приходит ко Христу в протестантсткие церкви, я глубоко убежден в том, что это только вопрос времени. Да, очень многие сегодня приходят ко Христу через протестантизм, но проходит два, три, четыре года, и эти молодые люди, эти мальчики и девочки, пришедшие в какое-то новое, протестантское исповедание на встречи в кинотеатр, уходят в православный храм - становятся православными. На их место в кинотеатр приходят другие, потом проходит еще два года, и эти другие рассредоточиваются по московским православным храмам. Причем очень многие из тех, что еще три-четыре года назад были протестантами, даже становятся православными монашеской ориентации. И к этим протестантам, в этот самый пресловутый кинотеатр, приходят опять новые люди. Покойный протоиерей отец Глеб Каледа как-то очень хорошо сказал: "Протестантизм - это первый класс, и очень хорошо, когда ребенок поступает в первый класс, но нельзя в нем остаться в течение всей своей жизни". Поэтому я без всякого раздражения отношусь к тем протестантам, которые сегодня есть на Руси, потому что они тем людям, которые никогда бы не пришли в церковь другим путем, помогают в конце-концов найти дорогу в православный храм.
Парадокс заключается в том, что в большинстве своем протестантские проповедники не являются горячими сторонниками православной веры. Более того, кто-то из них относится к православию настороженно, кто-то почти с неприятием, кто-то просто равнодушно, но я думаю, что людей, увлеченных православием, среди них нет. И, несмотря на это, Господь побеждает! Христос Воскресший одерживает Свою Пасхальную победу! Получив Евангелие из рук людей, не особенно открытых к православию, эти мальчики и девочки через два-три года сами раскрываются навстречу православной вере, сами приходят в православный храм и просят, чтобы их присоединили к нашей Святой Православной Церкви. Я свидетель очень многих таких судеб, причем очень глубокого, повторяю, по-настоящему глубокого врастания в православие тех людей, которые начали в протестантизме. Поэтому никакой враждебности у меня к протестантам нет, хотя я во многом с ними всегда спорю и спорю бескомпромиссно.
Щедрость - великое благо, щедрость - великий дар Божий! Если мы будем щедрее друг ко другу, то научимся избегать тех ям, тех опасных мест на дороге жизни, из-за которых очень многие (в духовном, конечно, смысле) ломают ноги, ломают руки, ломают шеи. Нервные, психологические, духовные срывы, которых совсем немало вокруг нас, очень во многом именно от того происходят, что в нас с вами мало щедрости, что мы не умеем принять другого. Умели бы принять другого, судьба этого другого сложилась бы иначе. Она вполне может сложиться именно так, как сложилась судьба святого архиепископа Луки, как сложилась судьба отца Александра Шмемана, митрополита Иоанна Ветланда или старца Климента, которого в недалеком будущем мы с вами прославим, как одного из преподобных отцов наших.
Вопрос: - Отец Георгий, у меня вопрос не по сегодняшней теме, а по Евангелию. Есть места, которые то ли переведены как-то непонятно, и они мне непонятны, причём уже очень много лет. Например, само построение фразы, когда обращаются ко Христу и спрашивают Его о слепом: "кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?" (Ин.9:2) Как мог человек согрешить до своего рождения?
Ответ: - "Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?" - спрашивают ученики у Спасителя, когда видят слепорождённого. И важно, наверное, здесь вчитаться не столько в этот вопрос, сколько в ответ Спасителя: "Не согрешил ни он, ни родители его" (Ин.9:3) Когда мы болеем, когда болеют наши дети, наши безгрешные дети - маленькие, новорождённые - мы волей-неволей задаём себе этот вопрос: "Кто согрешил, он или родители его?" И на этот вопрос нам отвечает Христос: "Ни он не согрешил, ни родители его не согрешили". Откуда-то, из другого чего-то берётся болезнь. Господь не даёт нам ответ, откуда, Господь нас призывает её лечить и ей сопротивляться. Значит, здесь, в этом евангельском тексте, важна не форма вопроса, а важен ответ Иисуса: "Не согрешил ни он, ни родители его". Мы не знаем, откуда эта болезнь, и наша задача не в том заключается, чтобы понять, откуда она, а в том, чтобы найти средства её преодолеть, её победить, из неё вырасти, её вылечить. Вот, о чём говорит это место Святого Евангелия.
Вопрос: - Батюшка, у меня была очень сложная операция. Я, конечно, подготовилась к этому, причастилась, и было у меня вот такое видение. На третий день ко мне утром кто-то такой явился и сделал, как миропомазание по лбу: "Спаси, сохрани, помилуй". Один рукав только белый метнулся у меня перед глазами и всё, больше ничего я не видела. Я спросила у медсестры, которая вошла после этого, кто у меня был, но она пожала плечами и сказала, что никого не было. Как Вы понимаете, батюшка, такое видение?
Ответ: - Я думаю, раз Вы звоните сейчас по телефону, то с Вами ничего уж совсем дурного не произошло. Вы знаете, рассказывала мне одна дама, именно дама, потому что она была "из бывших", как раньше говорили, вдова офицера, дочка полковника царской армии, как попала она ещё в дореволюционное время на операционный стол с очень тяжёлым диагнозом. И очень она боялась оставить свою малолетнюю дочку сиротой и родителей, уже пожилых и даже почти старых, в общем, очень она волновалась, и операция была сложной. И что же Вы думаете? Когда она лежала на операционном столе, то увидела, что в операционную вошёл какой-то маленький седой старичок, взял её за руку и во время операции стоял некоторое время рядом с ней. И потом узнала она этого старичка на иконе святителя Николая, чудотворца, архиепископа Мир Ликийских. Святые не оставляют нас своим присутствием. Господь посылает к нам своих угодников для того, чтобы они поддерживали нас в трудные минуты жизни нашей. Другое дело, что кто-то из нас по чистоте сердечной и простоте душевной видит святых, которые входят иногда в нашу жизнь, кто-то не видит, но чувствует их присутствие. Я, например, никогда никого не видел, но всегда чувствую присутствие святых угодников в нашей жизни и ту поддержку, которую нам даёт их присутствие.
Вопрос: - Будьте добры, у меня вопрос о сошествии Христа в ад. Как известно, Он сошёл в ад, и в ваших передачах говорилось, что Он вывел оттуда очень много грешников, хотя в Библии нигде об этом не написано. Как к этому относиться?
Ответ: - Об этом говорится не в наших передачах, об этом говорит православная традиция, что Господь выводит из ада тех, кого там встречает. Так что здесь церковно-общественный радиоканал ничего нового не изобрёл. Мы просто в том, что говорим, опираемся на православную традицию, на гимнографию, на песнопения, которые поются в день Святой Пасхи и в течение Пасхальной Седмицы.
Вопрос: - Христос говорит: "Будут двое на поле: один берётся, а другой оставляется" (Мф.24:40) А когда Его спрашивают: "Где, Господи?", Он отвечает: "Где будет труп, там соберутся орлы" (Мф.24:28). Я не вижу логической связи между двумя этими высказываниями, и что значит "берётся", как понимает Церковь?
Ответ: - Мы с вами не знаем, кто из нас ближе к Богу. Это не какая-то угроза: "Один берётся, а другой оставляется", это совсем не угроза, а, наоборот, предупреждение, сделанное заранее. Господь говорит: "Не думай о том, что у тебя уже всё в порядке. Ты не знаешь, в порядке или нет! Старайся, трудись, подвизайся, и тогда всё действительно будет в порядке!" Христос побуждает нас к действию христианскому в этих словах, поэтому мне кажутся эти слова действительно замечательными!
Вопрос: - Отец Георгий, Вы очень часто говорите, что Вы против агрессивности, а вот совсем недавно была передача, посвящённая известному писателю Розову, и Вы сказали, чтобы он, фронтовик, оставшийся без ноги, постыдился своих седин, потому что он заявил, что никогда не было такого ужасного времени, как сейчас. Вы сказали, что он, видимо, ужасается нынешним временем, потому что при прошлом получал деньги за восхваление власти. И была ещё одна передача, в которой Вы в течение целого часа оскорбляли священников, которые выпустили книгу "Антихрист в Москве". Разъясните, пожалуйста.
Ответ: - Ну, прежде всего, давайте начнём с Виктора Сергеевича Розова. Его я не оскорблял, также, как я не оскорблял и авторов книги "Антихрист в Москве", я просто выступаю в защиту сегодняшнего времени. Ну как можно говорить, что сегодняшнее время безнравственно, когда сегодня открываются храмы, открываются духовные учебные заведения, когда сегодня полная свобода проповеди нам дана, родные мои?! Ведь такого представить было невозможно, что можно будет открыто проповедовать Евангелие! То, что делали на квартирах, на дачах, под угрозой быть арестованными, за что сидели люди в тюрьме советской - в ГУЛАГе, теперь мы делаем свободно и открыто. Попробуйте в 60-е - 70-е годы открыть храм! Тогда закрывали храмы - да, но открыть храм?!.. Это было абсолютно невозможно! Два-три архиерея на всю страну, может быть, могли что-то сделать, чтобы открыть где-нибудь храм, в каком-нибудь там Комсомольске-на-Амуре, где не было вообще ничего, ни одного храма, потому что это безбожный город был, построенный в безбожные времена! Монастыри открываются, в больницы пустили людей - милосердно трудятся по всей стране, помогая нищим, помогая больным, убогим, помогая несчастным. На всё христианское действие дана полная свобода! Храм Христа Спасителя возводится в центре Москвы - сияют золотом пять его куполов. Как же можно говорить о том, что сегодняшнее время безнравственное, если сегодня дана нам свобода исповедовать нашу веру, как угодно: проповедью, трудами милосердия, строительством новых храмов?! Сегодня благодатное, промыслительное время, и важно нам успеть и сделать, как можно больше!
Что же касается нашей прошлой передачи, когда мы с отцом Игнатием Крекшиным и с отцом Иоанном говорили об очень огорчившей нас, глубоко огорчившей нас книге "Антихрист в Москве", то мы выступили, прежде всего, в защиту Никиты Алексеевича Струве, который совершенно безосновательно назван в этой книге "люциферианцем, сатанистом, оборотнем, который раскрыл своё подлинное лицо".
Это человек, который уже второе, если не третье, десятилетие стоит во главе издательства YMCA-PRESS. Того издательства, которое издало замечательные книги: и жизнеописание отца Алексия Мечёва, и книгу отца Сергия Четверикова об Оптиной пустыни, и книгу Георгия Петровича Федотова "Святые Древней Руси", и другие его книги, и книги отца Александра Шмемана, и чего только не издала YMCA! Ведь благодаря этому, прежде всего, издательству мы с вами не стали окончательно язычниками! Мы получали из-за границы эти книги, которые друзья Никита Алексеевича тайно, вопреки безбожной деятельности андроповского КГБ, провозили в Россию и давали нам. Вестник РХД, замечательный журнал, благодаря которому мы все познакомились с православным богословием XX века, - это всё труды Никиты Алексеевича Струве. Солженицына сочинения кто издавал? "Советский писатель", "Правда" или ещё там какое-то советское издательство, которое Розова и прочих издавало в это время?! Нет, Солженицына издавала YMCA-PRESS, и друзья Никиты Алексеевича привозили его книги в Россию. Поэтому мы выступили не против отца Александра Шаргунова, я люблю и уважаю отца Александра и буду любить его всегда, мне дорог этот человек и дороги те службы, которые он совершал на Ордынке в храме Матери Божьей Всех Скорбящих Радости. Но когда в книге, выпущенной под его эгидой, так грубо, безосновательно, на самом деле, отвратительно так оскорбляется Никита Струве, тогда молчать я не могу и мои собратья тоже!
Никита Алексеевич и его друзья, православные и неправославные, которые создали издательство YMCA-PRESS и наводняли книгами Россию, как раз пример христианской щедрости. Поэтому мы и вступились за Никиту Алексеевича, когда появилась эта ужасная брошюра.
Вопрос: - Вы знаете, батюшка, меня очень волнует один вопрос. Два года назад я поехала в деревню. И на Духов день, в девять часов вечера, когда я вышла на задворки, прямо из воздуха появился кто-то весь в чёрном. Святой, не святой, я не знаю. Скажите, что это за явление такое?
Ответ: - Я уже сегодня говорил о том, что Господь посылает нам своих угодников, чтобы укреплять нас в какие-то трудные для нас минуты. В минуты, когда вера наша слабеет, в минуты, когда сил не хватает. Вот и в этот раз, когда Вы на Духов день вышли на улицу, Господь Вам послал кого-то из своих угодников. Если бы Вы сказали, где эта деревня, мы, может быть, с Вами и сообразили даже, кого именно из святых послал Вам Господь.
О "НЕУСЛЫШАННЫХ" МОЛИТВАХ
Мне хотелось с вами сегодня поговорить о "неуслышанных" молитвах. Бывает так, что мы молимся, просим, надеемся, что Он нас услышит, а Он... Он не слышит. И мы спрашиваем и себя, и друг друга: "Почему Он не слышит?" Потом мы спрашиваем: "А благ ли Он?" Наконец, вдруг на каком-то этапе этих сомнений в нашем сознании начинает мелькать мысль: "А вообще, есть ли Он? А вообще, зачем мы молимся тогда, если Он нас не слышит?" Это очень большая и богословская, и общечеловеческая проблема. Святой Иоанн Лествичник говорит в одном месте своей "Лествицы": "Как увидевшие лицо царя и сделавшиеся его друзьями, если пожелают, могут не только всех слуг его, но и неизвестных ему, и даже врагов его представить к нему, и сделать причастниками его славы: так понимай и о святых" (Слово к пастырю 3:2).
И вот когда мы читаем это место из Лествичника, то очень хорошо представляем себе Царствие Небесное, Царя, вокруг которого придворные во главе с Его Матерью и все прочие люди. У придворных, как он говорит, есть возможность кого-то Царю представить, кому-то походатайствовать, о ком-то попросить и т.д. Царь суров, но справедлив, Царь далеко не все слышит и не всегда снисходит к людям, но есть Его добрая Мать и есть Его придворные, которые все устроят и которые помогут людям быть услышанными Царем, если люди их об этом просят.
Вот так этот замечательный, на самом деле действительно замечательный церковный писатель, великий аскет и молитвенник, удивительный практик чистой веры здесь обнаруживает свою богословскую несостоятельность, обнаруживает стремление объяснить Бога и представить нам свое видение Бога. А Бога объяснить нельзя, Бог недоведом, Его нельзя постичь, и поэтому в стремлении своем объяснить Бога Лествичник рисует образ антропоморфного Бога - Бога, похожего на человека. Но мы с вами должны помнить, что не Бог похож на человека, а человек похож на Бога. Лествичник рисует здесь Бога, похожего на византийского императора, рисует образ Бога, копируя лицо Его с человека, строит модель Царства Небесного, как копию царства земного.
И получается тогда, что действительно есть молитвы "услышанные" и есть молитвы "неуслышанные". И пока мы молимся и думаем, что слышит нас Господь, нам радостно, и мы в Него верим, и мы Его чувствуем. Но когда жизнь наша вступает в период "неуслышанных" молитв, когда мы молимся, когда мы просим, когда мы плачем, а у нас ничего не получается, начинается время срывов, начинается время отчаяния, духовной фрустрации, разочарования в молитве, разочарования в вере, разочарования в Боге.
А ведь Спаситель нам прямо в Нагорной проповеди говорит о молитве очень важные слова, которые мы почему-то не всегда помним: "Молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; Не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него" (Мф.6:7-8). Бог благ и не желает нам ни зла, ни тени зла. Поэтому Его и не нужно, наверное, просить, Он и так нам даст, но главное - Его невозможно постичь. Прямо и очень определенно об этом говорит Евангелист Иоанн в прологе своего Евангелия: "Бога не видел никто никогда". Здесь у слова "видел" очень много значений, и надо, наверное, понимать это восклицание, как и свидетельство о том, что Бога нельзя постичь, Бога никто еще никогда не постиг, но "единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил" (Ин.1:18). Иисус являет нам невидимого Бога через свой мистический опыт и говорит о молитве: "Просите, и дано будет вам" (Мф.7:7). И вот мы, вырывая эти слова из контекста, просим и надеемся на то, что нам будет дано, и нам иногда дается, а иногда не дается. И когда не дается, когда наши надежды разбиваются, вот тогда нам становится по-настоящему плохо.
А то, что говорит Иисус, не надо вырывать из контекста. Вот, что Он говорит: "Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят", и дальше: "Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки" (Мф.7:12). Значит, Господь не просто зовет нас просить, чтобы нам было дано, но зовет нас искать, а искать - это уже действие, активное действие! Зовет нас стучать, зовет нас к действию, а не только к молитве. Молитва не имеет смысла без действия, молитва тогда значима, сильна и не кощунственна, когда она вводит нас в действие, когда она призывает нас к действию. Если мы действительно молимся, а не просто, кощунствуя, произносим слова молитвы, то просим мы Бога изменить не ситуацию, а нас самих! Мы просим сил, мудрости, терпения, смирения, мы просим решимости и дерзновения. И если ситуация такова, что ее необходимо менять, то мы просим сил, чтобы изменить ее, просим сил, чтобы быть активнее, просим сил, чтобы побеждать зло добром.
Святитель Тихон Задонский в XVIII веке говорил: "Молитва - это хлеб для души". Действительно, молитва питает душу, укрепляет душу, укрепляет наше сердце. Это такая пища ангельская, которая укрепляет нашу душу, наше сердце, как хлеб укрепляет наше тело. И молитва, когда мы понимаем ее именно так, очень много дает, она действительно преображает нас, она действительно дает нам увидеть реальность в подлинном свете.
Возьмите комнату. Если в этой комнате темно, то мы не видим, какие там стоят вещи, какие на стенах висят картины или фотографии. Мы наощупь чувствуем, что на стенах что-то висит, что на столе лежат какие-то книги и бумаги, но не знаем, что в этих книгах написано, не знаем, что на этих картинах нарисовано. Но вот в комнате загорается свет. Все остается на своих местах - и книги, и бумаги, и картины, - но теперь, при свете, мы видим все то, что в темноте только нащупывали, мы видим, что написано в книгах и на бумагах, видим, что нарисовано на картинах и т.д.
Так и в процессе молитвы - мы открываем мир в его подлинности. То, что мы, пока не молимся, только нащупываем, как будто в темноте, при свете Христовом, который просвещает всех, мы начинаем видеть. Вот, что дает нам молитва. Действительно, очень много, больше, чем много. Молитва дает нам видение, молитва дает нам зрение, молитва освещает нашу жизнь, как свеча освещает абсолютно темную комнату. Именно через молитву Бог дает нам все возможности, чтобы творить святую волю Его, быть проводниками Его воли в жизни.
Но, повторяю, Бог не человек, Бог не похож на человека, и у Него нельзя что-то выклянчить, выпросить, вымолить. Молитва это не магическое заклинание, которое, как кажется язычнику, изменяет реальность. Молитва - это выход на прямой разговор с Богом, Который изменяет и укрепляет меня. Не реальность изменяет молитва, а меня. Не мир вокруг нас переделывается, благодаря моей молитве, не подносится мне что-то на блюдечке, благодаря этой молитве, нет - у меня появляются силы, у меня появляется мудрость, у меня появляется смелость, терпение, дерзновение, смирение, решимость.
Все это дает Бог в избытке и в преизбытке, если мы молимся, если мы действительно распахиваем перед ним сердце, а не пытаемся, оставаясь абсолютно пассивными, выклянчить что-то у Него. Поэтому после слов "просите, и дано будет вам" в Евангелии говорит нам дальше Иисус: "ищите, и найдете". Он зовет нас не просто просить, но искать, Он зовет нас делать и действовать, Он зовет нас, прежде всего, то, что мы бы хотели получить от кого-то, давать другим.
Вот, что открывается нам через молитву, поэтому без молитвы жизни нет, без молитвы есть только существование. Без молитвы мы живем как будто в состоянии расслабленности, в состоянии паралича. Как Он укрепляет нас, когда мы молимся! Поэтому действительно нельзя не воскликнуть вместе с учениками: "Господи! научи нас молиться, как и Иоанн научил учеников своих" (Лк.11:1).
В наших молитвословах и разных других духовных книгах есть множество Божественных молитв, которые, как некогда сказал Пушкин, "удивительным образом ориентируют нас на подлинность молитвы". Прежде всего, это, конечно, молитва Ефрема Сирина. Удивительная молитва, составленная в глубокой древности, в первые века истории нашей церкви, она полностью отражает то, что необходимо говорить сердцем, обращаясь к Богу. Мы просим у Бога и Владыки нашей жизни не дать нам "духа праздности, уныния, любоначалия и празднословия", и мы просим даровать нам "дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви". Мы просим дать нам дар видеть наши грехи и не осуждать ближних. Вот, наверное, программа для первой молитвы почти каждого или просто каждого дня. Не только во время Великого поста, но вообще, когда трудно, когда молитва не получается, тогда надо использовать этот удивительный дар от Бога, полученный нами через преподобного Ефрема, эту молитву, которая нас именно ориентирует на то, что просить.
А то, что получается? Иван Сергеевич Тургенев, который был человеком нецерковным, но глубоко верующим, был человеком капризным и наблюдательным и, иногда, ядовитым, говорил о молитве: "Всякая молитва заключается в том, что мы просим: "Господи, сделай так, чтобы дважды два не было четыре!" Но просить об этом бессмысленно, глупо и нелепо. И поэтому, именно потому, что мы просим о том, чтобы дважды два не было четыре, наши молитвы оказываются "неуслышанными". Нам же надо просить сил и мудрости, терпения и смирения и, повторяю, дерзновения и решимости! Мы с вами часто говорим, размышляя о христианской жизни, что важно, чтобы христианин был кротким, терпеливым, смиренным, любвеобильным, но очень часто забываем о том важнейшем качестве христианина, которому на самом деле нас учит Господь на каждой странице Евангелия, и которому нас учат святые мученики и подвижники: это решимость, дерзновение, смелость, бесстрашие. Вот решимости нам, христианам, здорово не хватает!
Вопрос: - Я бабушка, у меня три внучки, так уж сложилось, что мы без мамы их растим, и сын из-за разных неприятностей начал выпивать. И мы вчетвером, три внучки и я, молимся за него. У нас, правда, адреса разные, кто кому молится: кто Богородице, кто Иисусу Христу, кто Николаю Угоднику, кто Пантелеймону. Может быть, у нас недостаточно любви, или это невозможно, если человек сам не задумает исправить себя?
Ответ: - Мы с вами должны о чём молиться? Чтобы Господь вас всех вразумил научиться чувствовать друг друга. Дал вам мудрость, дал вам силы, смирение, терпение, решимость почувствовать друг друга, передать друг другу свою любовь, свою боль и своё страдание. Чтобы вы все пятеро, три ваших девочки, Вы и папа их, чтобы вы все вместе почувствовали друг друга, и чтобы он мог опираться на вас четверых и через вас на Бога, а не кидаться к наркотику, не кидаться к рюмке, которая помогает ему забыться, отвлечься. Вы должны помочь ему своей любовью переориентироваться. С выпивающим человеком, с алкоголиком всегда повторяется одна и та же история: человек ищет лёгкого выхода, человек ищет простого способа, как забыться, как отключиться, как выпасть из ситуации. Это уход из ситуации. А нам с вами надо ему помочь найти решимость, дерзновение, найти силы справляться с ситуацией. И найти силы (а эти силы только у Бога можно найти), чтобы, в конце концов, изменить ситуацию.
Ваш сын и папа ваших девочек должен почувствовать, что вы - это стена рядом с ним, должен почувствовать вашу поддержку, должен почувствовать вашу любовь и, в конце концов, почувствовать, что девочкам он нужен здоровый и невыпивающий! Что девочкам он нужен работоспособный не только для того, чтобы деньги зарабатывать, но работоспособный для того, чтобы они могли жить нормально друг с другом, делиться всеми новостями, проблемами, чтобы они могли составлять действительно живую и активную семью. Вот, что он должен почувствовать: что они его ждут здоровым, что они его ждут трезвым, причём трезвым не в смысле антонима к слову "пьяным", а в смысле какой-то внутренней трезвости, внутренней глубины. Ведь чем старше они будут становиться, тем больше они будут нуждаться в отце! У нас какой-то биологический подход к проблеме отцов и детей: маленький ребёнок, как маленький котёнок, нуждается в родителях, ребёнок вырастает и перестаёт нуждаться в родителях, как в них перестаёт нуждаться котёнок в своей матери кошке. Нет, наоборот, у людей всё наоборот! Чем мы старше, тем больше и больше нуждаемся мы в наших родителях, потому что мы нуждаемся в их мудрости, мы нуждаемся в их любви, в их поддержке! И девочки в нём будут нуждаться всё больше и больше. Это биологическая нужда в нём пройдёт, что папа оденет, обует, укроет, даст денежку и т.д., но окажется, что им нужен этот старший друг, и этим старшим другом может быть только он.
Поэтому давайте молиться, чтобы Господь вошёл в эту ситуацию, был с вами вместе, раскрывая ваши сердца навстречу друг другу. Давайте строить вашу домашнюю церковь. Без этого созидания церкви вашей домашней ничего не выйдет, потому что если мы будем просто возносить о нём молитвы, чтобы он перестал выпивать, но не будем делать что-то для него, не будем действовать, то, увы, наши молитвы тогда окажутся среди тех "неуслышанных", о которых мы с вами сегодня говорили.
Вопрос: - Отец Георгий, я недавно пришла к Господу. У меня есть одна знакомая, от которой я как бы спряталась. Она христианка, но не православная, а принадлежит к другой конфессии. Когда она приходит, и мы начинаем разговаривать, она всё время нападает и всё переиначивает. Например, она говорит, что Дух Святой даётся сразу раз и навсегда. И не надо Его стяжать, он всё время с тобой, один раз получил - и Господь всегда в тебе. А когда она уходит, я остаюсь ужасно разбитой и потом долго прихожу в чувство. Что делать в этом случае?
Ответ: - Мне кажется, что о Боге надо меньше спорить. Бог - это не предмет для споров. В Боге надо жить, Бога надо чувствовать, Духом Святым должна быть жизнь наша пронизана. Но не надо превращать Дух Святой в объект для дискуссий, как это бывало и в истории Церкви, и в нашей с вами реальной жизни. Вот, где ошибка ваша. Вы с Вашей знакомой должны говорить на какие-то человеческие темы. Не о Боге спорить, а говорить о жизни, о том, что вас в этой жизни волнует, и тогда Господь будет Сам входить в ваши отношения. В ваших отношениях должно быть меньше дискуссионности, меньше богословия и больше любви, больше реальности. Вы же встречаетесь с ней не на диспутах в Духовной академии, вот и говорите на живые, реальные темы, не пытаясь умом понять Бога. Чем больше мы пытаемся понять Бога умом, тем больше у нас начинает болеть голова, и тем больше не вмещается в неё Бог! Мы должны понять, что Бог не может вместиться в нашу голову. Ещё Честертон об этом очень хорошо говорил: когда мы пытаемся вместить, засунуть, запихнуть Бога в наши головы, они начинают безумно болеть, потому что Он не вмещается в них. Поэтому предупреждаю вас против этих бесконечных богословских разговоров - они ни к чему хорошему не приводят. Надо жить в реальной жизни, чувствовать Бога, и тогда Он будет нам давать и силы, и мудрость, и смирение, и терпение, и решимость.
Вопрос: - Отец Георгий, может быть Вы, как священник, тоже испытывали такое при молитве: когда всё одинаково явно, и сердце распахивается в милосердной вечности?
Ответ: - Бывают во время нашей молитвы самые разные открытия - духовный опыт наш очень многообразен. Но только наша с вами задача, если мы хотим действительно быть христианами, всё-таки не любоваться плодами нашего духовного опыта, а, просто опираясь на то, что нам даёт Господь, идти дальше по жизни. По этому поводу я вас, родные мои, очень серьёзно предупреждаю: любоваться плодами нашего духовного опыта чрезвычайно опасно! Потому что это очень часто приводит к какой-то самоизоляции в молитве, когда мы уже начинаем молиться не Богу, а своей мечте. Давайте помнить, что Господь для того и дал нам этот удивительный дар Свой - дар молитвы, - чтобы мы могли отдавать Ему наши дела! Чтобы мы, христиане, были всегда активны, чтобы нам, христианам, нам, православным людям, всегда хватало решимости! Потому что вижу я по своему опыту и опыту моих друзей и близких, и опыту всех, кто меня окружает, что именно решимости нам очень часто не хватает в этой жизни - мудрой христианской решимости.
Вопрос: - Отец Георгий, я хотела спросить Вас о зависти. Когда у другого человека что-то есть, и если вы захотели этого, то это уже зависть, которая ведёт к сребролюбию?
Ответ: - Я думаю, что зависть - это желание иметь что-то, быть кем-то, чем-то обладать, не соединённое со стремлением сделать ради этого что-то.
Допустим, я учусь в школе и смотрю на своих друзей, которые лучше меня знают английский язык. Я могу им завидовать просто: сидеть, кусать карандаш или смотреть телевизор, или читать какую-нибудь глупую книгу и злиться, завидуя, что они лучше меня говорят по-английски. Но я могу, смотря на то, что они говорят по-английски лучше меня, взять в руки учебник, сосредоточиться, напрячься и начать заниматься. И пройдёт две недели и окажется, что я знаю английский язык лучше, чем они!
Безусловно, мы должны себя сравнивать с теми людьми, которые нас окружают. Но только не просто завидовать их возможностям, а что-то делать с собой для того, чтобы до их уровня дорасти и, может быть даже, перерасти. Потому что зависть там рождается, где кончается наша активность, где мы перестаём быть деятельными, где мы начинаем ждать, что Бог нам что-то такое даст без наших усилий!
Бог не старик Хоттабыч, который мог по просьбе своего юного и ленивого приятеля дать ему и шоколада, и конфет, и ещё чего-то такого, что он захотел. Но только давайте помнить о том, что для того, чтобы у этого мальчишки что-то появилось, старик Хоттабыч должен был у кого-то это забрать - украсть! То есть всё, что давал старик Хоттабыч своему приятелю (я забыл сейчас, как звали этого мальчика в книжке), - всё это было краденое!
Очень страшно, когда мы пытаемся жить за счёт краденого, и когда мы пытаемся по нашей духовной безграмотности и по нашей духовной на самом деле тупости превращать Бога в старика Хоттабыча! Нет, Господь может гораздо больше - Господь может дать нам дерзновение! Не сделать нас воришками или дать нам возможность пользоваться результатом чьего-то воровства, а дать нам дерзновение! Господь укрепляет нас тогда, когда мы трудимся! Господь укрепляет нас тогда, когда мы активны!
Мне очень хочется, чтобы вы поняли из нашего с вами сегодняшнего разговора (очень непростого, очень важного, очень и для меня самого важного!), что молитва - это тот хлеб для сердца, как говорил Тихон Задонский, который укрепляет нас на путях нашей христианской активности! Будем молиться друг за друга и трудиться вместе друг с другом!
О СВЯТОСТИ
Сегодня мне хотелось бы побеседовать о святости, о святых, поразмышлять о том, почему же мы почитаем святых и так дорожим этим почитанием, что оно значит для нас, и зачем оно нам нужно.
Чем отличаются святые от нас? Кто они такие? Каково место святых в Церкви, в нашей вере? На вопрос "чем отличаются святые от нас" как-то сразу приходит очень короткий ответ: опытом победы. Прежде всего именно опытом победы над грехом, над слабостью, над болезнями, над унынием, над мстительностью, над завистью, над любовью к роскоши. Святой далеко не безгрешен, святой не застрахован от ошибок, но святой, в конце концов, всегда побеждает свои собственные слабости, свои собственные грехи и ошибки, свои собственные пороки. Если мы будем внимательно читать жизнеописания святых, то мы увидим, как побеждают святые свои человеческие недостатки, как вырастают святые в полный рост Христов из своих грехов и пороков. Именно так идет жизнь святых.
Иногда со стороны создается впечатление, что святые - это какие-то младшие боги в христианском пантеоне. И в атеистической литературе так часто представляли, и сейчас люди по незнанию очень часто воспринимают святых именно как таких младших богов, вокруг Господа Бога сгруппированных. И грустно, что мы часто используем какие-то нелепые полусредневековые представления о святых в нашей молитвенной практике, когда считаем, что одному святому надо молиться, прося исцеление от одной болезни, другому - от другой болезни. Эта специализация, которую мы ввели среди святых, ничего общего с подлинно православным почитанием святых угодников не имеет.
Святые такие же, как мы, люди, об этом прекрасно говорится в Деяниях Апостолов. Я имею в виду четырнадцатую главу, где рассказывается о том, как в Листре Павел исцелил хромого, и жители этого города решили, что боги в образе человеческом сошли к ним. Они думали, что Варнава это Зевс, а Павел - Гермес, и из святилища, находившегося у ворот города, прибежал жрец Зевса и "приведши к воротам волов и принесши венки, хотел вместе с народом совершить жертвоприношение" (Деян.14:13). И на это Павел воскликнул: "Мужи! что вы это делаете? и мы - подобные вам человеки, и благовествуем вам, чтобы вы обратились от сих ложных к Богу живому, Который сотворил небо и землю и море и все, что в них" (Деян.14:15). "Мы - подобные вам человеки" - вот, что говорит нам великий святой, имея в виду недостаток нашей веры, когда мы очень часто от почитания святых переходим грань и начинаем поклоняться святым, превращая их в богов. Это язычество, скрытое внутри христианства, очень опасно, потому что оно наносит ущерб почитанию святых. Святые тем и близки нам, что они - "подобные нам человеки", что они - подобные нам грешники, потому что, передавая нам свой личный опыт победы, они и нас вводят в совершенно новый мир христианского опыта.
Святые не ангелы. Кто-то из святых отцов прекрасно сказал, что потому Господь священниками в Своей церкви поставил не ангелов, а людей, что безгрешные ангелы не могли бы понять нас, людей, с нашими грехами, слабостями, с нашими пороками, и за малейший грех карали бы смертью, а грешные люди, понимая друг друга, делятся друг с другом опытом победы над грехом, опытом победы над пороком, опытом победы над слабостью, над эгоизмом нашим, над завистью.
Фома Кемпийский в своей книге "О подражании Христу" очень хорошо восклицает в одном месте, обращаясь ко Христу: "Ты без них, без святых, можешь все, а они без Тебя ничего не могут!" И, действительно, святой - прежде всего святой Христов. Святой - как зеркало, в котором отражается свет Христов. Один богослов сказал: "Дважды блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога, и Бог станет виден через них". Мы видим, когда смотрим на жизнь святого, действие Бога в его жизни. Жизнь святого - это всегда опыт прожитого Евангелия, прочитанного не глазами, не губами, а самой жизнью, ее делами Священного Писания. Очень хорошо сказал Франциск Сальский: "Тем отличается жизнь святого от Евангелия, как отличается музыка исполненная от музыки в нотах". Евангелие, прочитанное жизнью, - вот, что такое жизнь святого.
Иногда, когда мы смотрим на изображения святых в церкви, особенно на икону Всех Святых, нам кажется, что все святые на одно лицо, что они все похожи друг на друга. На самом деле святые как раз очень разные, святые очень непохожи друг на друга, потому что через святость начинает сиять наша индивидуальность, личность каждого особенно ярко проявляется именно в святости. И поэтому святых объединяет только одно - их вера, их опытное знание о Христе Воскресшем.
Вот это святых объединяет, но все остальное делает святых очень непохожими друг на друга: одни из знатных семей, другие из простых, одни молодые, другие старые, одни образованные, другие необразованные, одни русские, другие греки, третьи римляне, четвертые грузины, пятые сирийцы, арабы, эфиопы, кого только нету среди святых! Повторяю, из всех народов, из всех социальных слоев, из всех уровней образованности - от самых тончайших интеллектуалов до самых простых и неграмотных людей, из всех возрастов - от малых детей до убеленных сединами старцев! И мужи, и жены, и девушки, и маленькие девочки, и маленькие мальчики, и взрослые люди - вольные и священники, епископы и земледельцы, государственные мужи и юродивые, жившие вне общества, и аскеты, скрывавшиеся в скалах и песках Египта, - кого только нет среди святых!
И по характерам своим святые удивительно непохожи один на другого. Среди святых есть люди очень энергичные и деятельные, резкие и пламенные, и есть очень спокойные и углубленные в созерцание. Все темпераменты, все характеры - чего только не найдешь, когда внимательно читаешь жития святых! Также как люди вокруг нас - все очень разные, но это не мешает нам быть христианами, так и святые - они очень разные, но объединяет их Христос.
Вот, что мы должны иметь в виду, когда мы думаем о святых, когда мы обращаемся к святым с молитвой, когда мы просим у святых помощи. Мы прежде всего просим святых поделиться с нами их опытом победы - вот в чем заключается наша молитва к святому! Ведь иногда мы начинаем обращаться к святому, как бы забывая о Боге, как бы забывая о Христе. Бывает так, что в нашем сознании почитание святого или святой вытесняет Бога. Это очень страшно, это очень неправославно. Святые это не какие-то придворные Христовы, которые, окружив престол, на котором восседает Спаситель, ходатайствуют за нас, нет. Святые - такие же, как мы, члены церкви. И разница вся между нами и святыми заключается в том, что у святых больше опыт, больше опыт победы. И этот свой опыт они с нами разделяют.
Святой не в силах ничего изменить в нашей жизни - все в руках Божьих. Святой выступает в качестве проводника через лес, проводника через джунгли. Через джунгли жизни пройти очень непросто, особенно, если нет проводника. Святой не может изменить эти джунгли, святой не может превратить трудную дорогу в легкую, святой не может высушить реку или болото, которое предстоит нам преодолеть, но святой может показать, как лучше нам через это болото перебраться, как лучше нам это болото преодолеть. Мне кажется, что это очень важный момент. Очень хорошо, просто и выпукло использовать это сравнение: святой напоминает проводника, который ведет нас через лес (в данном случае - через лес нашей жизни), и как без проводника заблудиться очень легко, так с проводником мы можем ту же дорогу преодолеть за более короткий срок - проводник знает самые трудные и опасные места, знает сколько надо запасти провизии, воды и т.д. Вот это все делают в нашей жизни святые - они не изменяют ситуацию вокруг нас, но помогают нам выбрать оптимальную дорогу через жизнь со всеми ее испытаниями и выводят, в конце концов, к Богу.
О ПОДЛИННОМ СЛУЖЕНИИ
Для человека, который создал вокруг себя маленький замкнутый мирок и пытается жить в нем, какие-то очень ограниченные периоды жизнь проходит беспроблемно. Но и эти периоды беспроблемной жизни даже в таких искусственных условиях кончаются очень быстро. А на самом деле жизнь имеет смысл только в одном случае: когда мы живем ради тех, кто нас окружает, когда мы открыты тем, кто рядом. Только в одном этом случае жизнь имеет смысл. И здесь, мне кажется, очень важно понять, что можно, конечно, пойти по простому пути, и всем бросить свою работу. Пойти - кому в дом престарелых, кому в больницу, кому в детский дом или дом ребенка, оставив те места, где мы работаем - библиотеки, высшие учебные заведения, театры, книгоиздательства, научно-исследовательские институты, заводы и т.д. Оставить свою работу, идти и служить ближним.
Но вот встает вопрос: а будет ли это служение подлинным, настоящим? Что мы принесем людям, которые в нас нуждаются, если оставим все и пойдем помогать им? Я думаю, что мы тогда принесем им только свою собственную неудовлетворенность, нереализованность своей собственной жизни. Поэтому задача христианина заключается все-таки в чем-то другом. Мы должны приходить к людям, которые в нас нуждаются, оставляя на время нашу работу. Но только на время! Вспомните мать Марию (Скобцову), которая, устроив столовую для бедных и став в этой столовой и заведующей, и поварихой, и посудомойкой, и уборщицей, при этом не оставляла своих литературных трудов, при этом продолжала заниматься публицистикой, продолжала читать лекции и оставалась писательницей.
Наверное по этому именно пути должен идти человек сегодняшнего дня: приходить к людям, которые в нас нуждаются, с тем, чем мы живем, с нашими трудами, иногда даже с нашей усталостью. Потому что, если мы будем приходить к нашим друзьям, которым в жизни не повезло и которые находятся или в больницах, или в домах престарелых, или просто дома сидят, больные и брошенные, если мы будем к ним приходить после работы, то тем самым мы будем их вовлекать в нашу жизнь. И они будут открывать, что они не выброшены из жизни, что они тоже в ней принимают участие. Они станут нашими коллегами по работе, если мы будем с ними делиться нашими новостями, если мы будем им рассказывать, хотя бы в двух словах, что у нас было сегодня, чем мы сегодня занимались, если мы будем к ним забегать, в силу нашей занятости даже и довольно редко, но именно с тем, чтобы поделиться чем-то.
Христианин (мне кажется, это будет одно из лучших определений того, кто такой христианин) - это тот, кто делится! Тот, кто делится деньгами и едой, и одеждой, и новостями, и своей собственной жизнью, и своей работой, своими открытиями. Давайте попытаемся именно такие отношения наладить с теми нашими друзьями, которые ждут помощи от нас: не просто приходить для того, чтобы их умыть или принести им еду, или дать им денег, а приходить, чтобы поделиться. Поделиться всем тем, что происходит в нашей жизни, и даже нашей усталостью тоже поделиться, потому что они нас поймут и пожалеют, и вдруг окажется, что непонятно, кто кому нужен больше, мы им или они нам, кто кого утешает и поддерживает, мы с вами, здоровые люди, работающие и занятые, эту больную старушку или этого бесконечно больного ребенка, или они, наши друзья, нас с вами!
Но к каждому мы должны подходить с индивидуальными мерками, потому что, когда мы подходим друг к другу, исходя из каких-то общих правил, то забываем о главном: об уникальности личности. Самое страшное - навредить, и мы должны, думая о будущем, думать о том, чтобы никому не навредить, никому не сделать больно. Вот это - главное, а все остальное второстепенно! Грех начинается тогда, когда мы делаем человеку больно! Грех начинается тогда, когда мы теми или иными своими поступками губим человека, разрушаем человека, делаем ему больно. Давайте стараться никому и никогда не причинять боли, давайте стараться никого и никогда нашими поступками не разрушать.
Но, поскольку мы с вами очень часто все-таки делаем друг другу больно, будем стараться там, где это возможно, залечить рану, которую мы нанесли кому-то. Там, где это невозможно, будем молиться о том, чтобы помог нам Господь по нашей немощи, послал бы кого-то, чтобы исправить наши с вами плохие дела.
Когда мы становимся христианами, Господь дает нам силы идти по этому пути и видеть свою задачу в том, чтобы не вредить друг другу. Врачи давно избрали своим принципом именно этот: не навреди. Мы, христиане, тоже должны избрать этот принцип своим. Когда читаешь святоотеческую литературу, когда изучаешь предания Церкви, то видишь, что все-таки в основе любого церковного установления лежит именно этот принцип, но только мы очень часто воспринимаем церковные установления по форме, а не по сути и поэтому становимся иногда жестокими, становимся иногда жесткими, становимся иногда даже свирепыми. Но важна-то для нас с вами не форма предания, а его суть, его сердцевина. А сердцевина заключается именно в том, что ни в коем случае мы не должны друг другу делать больно.
"В яслях Вифлеемских, - говорит митрополит Антоний Сурожский, - видим мы воочию в образе Новорожденного Христа как бы икону Божественной любви, отдающей себя в руки человеческие, беззащитной, смиренной, до предела уязвимой". Давайте вглядимся в этот образ, вслушаемся в эти слова и задумаемся над тем, как каждый из нас может защитить эту до предела уязвимую Божественную любовь! Вот какой вопрос я ставлю перед всеми вами: как ее защитить? Что я могу для этого сделать? А каждый из нас может для этого сделать немало.
Самая главная задача в отношениях со всеми людьми, которых, как нам кажется, мы, но отношения друзей, отношения равных, отношения тех, кто помогает сегодня опекаем, заключается в том, чтобы построить с ними отношения на равных, чтобы это были не отношения опекающего и опекаемых, не отношения покровителя и тех, кто находится под покровительством - один другому, а завтра - наоборот. Там, где начинается покровительственное отношение к кому-то рядом с нами, кончается христианство, кончается православие.
Христос именно среди нас, а не между нами: когда я стою на лесенке сверху, а ты стоишь на лесенке внизу, то здесь не может быть между нами Христа. Только на равных должны мы общаться друг с другом, кто бы ни был этот другой! Это важнейший принцип наших взаимоотношений, если мы христиане. Будем об этом помнить, потому что совершенно неизвестно, совершенно неясно, кто кого обогащает. Мы все обогащаем друг друга, потому что через каждого из нас и, порой, через самого маленького и беззащитного действует и говорит Христос. Мы все друг друга опекаем, и задача заключается не в том, чтобы одни опекали других, а именно в том, чтобы мы опекали друг друга, задача заключается не в том, чтобы одни берегли других, а в том, чтобы мы берегли друг друга, задача заключается, в конце концов, не в том, чтобы одни уважали других, а в том, чтобы мы все уважали друг друга. Вот, где начинается наше реальное, наше жизненное христианство, вот, где начинается та церковность, к которой мы все стремимся, и до которой, порой, нам бывает так бесконечно далеко.
Мы все с вами должны чувствовать себя рабочими людьми. Подобно тому, как каменщики или плотники работают до седьмого пота, так и мы все должны работать до седьмого пота, трудиться, как трудится работяга на заводе. Если каждый и каждая из нас будет предъявлять к себе именно такие требования, тогда начнет у нас и жизнь получаться, и вера начнет у нас получаться, и будем мы такими, какими хотим быть: уважающими друг друга, берегущими друг друга, помогающими друг другу.
Давайте будем стараться беречь, уважать, любить и опекать друг друга, потому что мы не можем существовать друг без друга: когда мы друг от друга отрываемся, на этом кончается наша церковность, на этом уходит из нашей жизни Христос.
О ПЕРЕВОДЕ НОВОГО ЗАВЕТА ЕПИСКОПОМ КАССИАНОМ (БЕЗОБРАЗОВЫМ)
Сегодня мы поговорим с вами о том переводе Нового Завета на русский язык, который был сделан епископом Кассианом Безобразовым вместе с его сотрудниками: Карташёвым, Раевским, Васильевым, Куломзиным (?), Зайцевым. О том, как работал владыка Кассиан и его коллеги над переводом, довольно много писал в своих статьях, заметках и очерках один из участников комиссии Борис Константинович Зайцев.
Сегодня существует, я бы сказал, две крайних позиции, два крайних отношения к новому переводу Евангелия на русский язык. Одни считают, что Священное Писание вообще не нужно переводить на современный русский язык, и, более того, что даже перевод синодальный, сделанный во времена митрополита Филарета в XIX веке, и то был ошибкой: достаточно славянских текстов, которые можно снабдить толкованиями, комментариями и так читать Священное Писание. Другие полагают, что Библию - не только Евангелие, но и Ветхий Завет - можно заново перевести на русский язык за один-два года и больше на эту деятельность не отвлекаться.
Но думаю, что обе эти точки зрения крайние. Тем, кто говорит, что не надо переводить Священное Писание, тем, кто говорит, что достаточно славянского текста, надо напомнить, что, пока русского синодального перевода не было, Писание на Руси знали очень плохо или почти не знали. Это нам с вами славянский текст Евангелия кажется довольно простым, потому что мы знаем русский его текст, потому что мы хорошо знакомы с Евангелием по синодальному переводу. Но пока синодального перевода не было, люди на Руси либо просто не читали Евангелие, либо читали, но при этом далеко не все понимали (как это делали старообрядцы, которые очень часто знали объемные фрагменты евангельского текста на память, но при этом не понимали, о чем идет здесь речь), и иногда (это относится, прежде всего, к людям образованным) читали Евангелие не по-славянски, не по-русски, потому что русского текста тогда вообще не было, а на французском или немецком языках. В силу того, что не было другого способа прочитать Новый Завет. Славянский текст очень красив, но очень труден, а местами просто непонятен. Непонятен, потому что там много сложных грамматических конструкций, недоступных сегодняшнему человеку, и по той причине, что там есть такие слова, которые нигде более не употребляются, из каких-то других контекстов мы их не знаем, и поэтому понять, что они значат, человек может, только если посмотрит в каком-то переводе или греческий текст, но далеко не все знают греческий. Поэтому, конечно, славянского перевода недостаточно.
Более того, есть в славянском тексте какие-то места совершенно непонятные по значению, как, например, первый абзац первой главы первого стиха Евангелия от Матфея: "Книга родства Иисуса Христа". Что значит это выражение - "книга родства" в славянском тексте и "родословие" в синодальном переводе? "BibloV genesewV" - это не родословие и не книга родства, а что-то другое. "GenesiV" - это начало, происхождение и, вместе с тем, "GenesiV" - это греческое название первой книги Библии - Бытия. Греческое название этой книги "GenesiV" происходит от еврейского названия "Бе-решит", а "бе-решит" - это, в сущности, первое слово в Библии - "в начале": "В начале сотворил Бог небо и землю" (Быт.1:1) Берётся первое слово и превращается в название всей книги. Так поступили евреи. Греки пошли немножко другим путём: они использовали не просто первые слова текста - "в начале" - для того, чтобы озаглавить книгу, а дали ей название "GenesiV". И не совсем "Бытие" - это неудачный русский перевод. И хотя мы все к нему привыкли и, конечно, переименовывать первую книгу Библии уже теперь невозможно, то надо, наверное, знать, что это слово - "GenesiV" - обозначает. "Начало" и, может быть даже, "сердцевина", потому что это греческое слово передаёт еврейское "В начале сотворил Бог". Греческое "en arch" - это не только начало по времени, это не только исток чего-то, но это ещё и сердцевина. Значит, речь здесь идёт не только о начале мира по времени или об истоке мира, речь идёт о самой сути бытия, о сердцевине бытия, о сердцевине жизни, в которой стоит Дух. Наверное, о чём-то связанном с сердцевиной миссии Иисуса говорит и это выражение в начале Евангелия от Матфея - "bibloV genesewV". Это, вероятно, Книга начала, в которой объясняется, зачем Христос пришёл, какова здесь Его миссия. И отвечает на этот вопрос евангелист, перечисляя нам множество имён предков Иосифа. Именно Иосифа - того, кто принял Младенца в свою семью, того, кто стал названным Его отцом, того, кто взял Его как сына в свой дом и дал Ему имя. Такова роль, таково место Иосифа, и именно его родословная составляет этой книги начало - "bibloV genesewV". Часто читатель спрашивает: "А почему не родословная Марии? Это было бы разумнее". Раньше толкователи отвечали на этот вопрос так: полагают, что будто в традиции еврейской просто-напросто не было принято говорить о родословной женщины. На самом деле думаю, что дело в другом.
Дело в том, что этот список имён - не исторический документ. И я это очень хорошо знаю, потому что этот список верно передан только в той его части, где речь идёт о предках Иосифа от Авраама до Давида: там не пропущено ни одного поколения, если сравнивать с Ветхим Заветом. Но если мы и дальше начнём сравнивать эту родословную таблицу с показаниями книг Ветхого Завета, то увидим, что среди тех поколений, которые перечисляются от Давида до переселения в Вавилон и от переселения в Вавилон до Иосифа, и в той и в другой части пропущен целый ряд поколений. Их на самом деле от Давида до вавилонского плена не четырнадцать, а значительно больше - двадцать с лишним поколений, согласно показаниям Ветхого Завета. Но они почему-то пропущены. И также несколько поколений пропущено в списке, который касается времени от вавилонского плена и до Иосифа. Раз автор посчитал возможным опустить ряд поколений, значит, это документ, который имеет характер не исторический, а какой-то другой - духовный. Здесь действительно даётся ответ на вопрос: "К кому пришёл Иисус?" Его встречает в этом мире Иосиф, как бы от имени всего человечества. А вот оно, это человечество: предки Иосифа - деды его и прадеды. Кто они? Святые? Праведники? Да, наверное, но по большей части всё-таки нет, по большей части это грешники, а иногда и страшные грешники, отвратительные, покрытые какой-то заскорузлой коростой люди с одеревеневшими сердцами. И их имена составляют какую-то родословную таблицу. Почему? В чём здесь дело? О чём нам хочет сказать евангелист? Вероятно, он достаточно схематично представляет нам в виде трёх групп людей по четырнадцать человек в каждой то человечество в целом, к которому пришёл Иисус. Вот оно - это человечество - с его грехами, с его злобой, с его пороками, ненавистью, нетерпимостью. Вот оно - человечество, которое потом богословы назовут падшим. И к этому падшему человечеству приходит Иисус - для того, чтобы исцелить его. Для того чтобы исцелить его от злобы и ненависти, от уныния и отчаяния, от раздражения и мстительности, от ограниченности, от нетерпимости! Приходит, чтобы исцелить и исцеляет. Вот она - сердцевина того, для чего пришёл Христос в мир, для чего начал Он своё служение: чтобы исцелить человечество, которое, как на иконе, представлено в этом списке! Это действительно, если хотите, словесная икона - портрет того человечества, к которому пришёл Иисус, чтобы ему помочь, чтобы его вылечить от тех болезней, носителями которых были как раз те люди, имена которых перечислены в этом списке.
Значит, перевод этого выражения - "bibloV genesewV" - как "родословия", не подходит. Это довольно точная калька с латинского "liber generationis". Но и перевод славянский - "книга родства" - тоже не подходит. "Книга начала" - что-нибудь такое; я не знаю, не могу вам предложить сегодня своего готового варианта. Могу сказать только, что этот простой пример - первые два слова Евангелия - показывает, что перевод Священного Писания на русский язык ещё не закончен. И необходим не только новый перевод для 1997 года, но будут необходимы ещё новые переводы и для следующих десятилетий, и для следующего века. Новые и новые переводы необходимо будут появляться, если только у нас не пропадёт желание читать Евангелие!
Борис Зайцев в своём очерке "Вечная Книга" говорит о том, что Вольтер считал, что теперь (в конце XVIII века) уже никто не будет переводить Священное Писание. Он полагал, что прошло время предрассудков, просвещённый разум всё разъяснил и устроил - прежнее пора в архив. По этому поводу Зайцев замечал: "С тех пор Священное Писание было переведено столько раз, что Вольтер ужаснулся бы "темноте" нынешнего человека! Ныне Евангелие существует на тысяче восьмистах языках. Надо сказать, в главнейшем потрудились тут протестанты - англичане особенно, но за последнее время, - пишет Зайцев, - и католики сильно взялись". И куда только не проникло Слово Божие: и к дикарям в разных частях света, и к недикарям! Приходится переводчикам-миссионерам чуть ли не создавать грамматику, иногда видоизменять текст, чтобы не вышло недоразумения. Перевод - дело трудное и неблагодарное. Но перевод необходим, и необходимы переводы Евангелия на современные языки - на те языки, на которые Евангелие уже было переведено, причём неоднократно. Зайцев пишет: "Синодальному переводу Евангелия почти сто лет". Учтите, что со времени написания этого очерка прошло ещё сорок. "Многое изменилось с тех пор и в нашем языке, и в изучении, пополнении древних рукописей, с которых перевод делался. Перевод времён митрополита Филарета был хорош, но во многом устарел". И поэтому требуется новый перевод. В данном переводе Евангелия, о котором пишет Зайцев, главное бремя нёс, говорит он, разумеется, епископ Кассиан - переводчик, знаток греческого языка, знаток Нового Завета и богословия. Остальные были помощниками и советниками: кто по греческому языку, кто - только по русскому. "Вспоминаю наши бдения в Сергиевом подворье, как нечто, давно прошедшее - plusquamperfectum - и хорошее. Бдения над Святой Книгой. Пять лет сидели каждую пятницу по четыре-пять часов, без конца перечитывали текст, сверяли, спорили, иногда волновались и чуть ли не сердились, но, надо правду сказать, над всем этим веяла благоговейная любовь к делу и великое поклонение неземной любви. В окнах Сергиевой комнаты ветер колыхал деревья Зелёной горки, листья каштанов падали на осеннюю землю, а сверху приплывали тома словарей и справочников. Епископ Кассиан читал нам разные толкования такого какого-нибудь греческого глагола, какого и слышать никогда не приходилось. Время текло, смиренно подавался чай. Четверть часа отдыха и опять - аористы, перфекты, страдательные залоги, запятые, точки… Был случай, что полчаса спорили из-за запятых в одном месте "от Матфея". Приходилось и так: решили один оборот речи, через два года перерешили по-другому, а ещё через год вернулись к прежнему".
"Что это значит?" - спрашивает Борис Зайцев, - "Откуда упорство?" И отвечает сам: "Из неравнодушия и любви. Если мне всё равно, то спорить не о чем - пусть будет, как попало. Но если есть сознание, что можно и нужно что-то сделать как следует, тогда и является горячность. Назовём это рвением. У всякого настоящего писателя есть желание добиться наилучшего в труде, но ведь здесь не просто роман, новелла или философская книга, это - Священное Писание. Приступаю каждый раз с молитвой и кончаю молитвой. И вот пятилетний труд отлился в двести тридцать четыре небольших страницы - Четвероевангелие".
Итак, пять лет комиссия из образованнейших людей работала над этим текстом. Владыка Кассиан - и об этом рассказывает Борис Зайцев не только в этом очерке, но и во многих других местах - приводил множество толкований на каждое конкретное место, предлагал своим сотрудникам вдумываться в значение каждого глагола, каждого существительного и прилагательного, исходя из того, что значит оно во всех остальных греческих текстах, где встречается. Не просто по словарю или по смыслу переводился тот или иной глагол, то или иное слово, не просто бралось его значение из синодального перевода, нет - изучался весь комплекс значений, все случаи употребления данного слова у самых разных греческих авторов. И только потом принималось решение. Но не всегда, как видно из приведённого отрывка, окончательное. Перевод - это поиск, перевод - это всегда продирание к тексту! Иногда нам кажется, что мы переводим Евангелие, а на самом деле мы, читая его по-гречески, при переводе мысленно подставляем слова, взятые из синодального перевода. Владыка Кассиан с самого начала решил не идти по этому пути, а убедил своих коллег вдуматься в значение каждого слова, исходя из тех возможностей, которые открывает современная филологическая наука.
Владыка Кассиан открыл удивительный путь благоговейного, молитвенного и, одновременно, глубоко научного вчитывания в текст Нового Завета! И я думаю, что мы должны сегодня идти именно таким путём. Не просто быть защитниками славянского или синодального, или какого-либо другого ещё перевода, или, наоборот, их противниками, нет - мы должны, опираясь не все без исключения известные нам переводы, толкования, словари (к счастью, их теперь немало!) глубочайшим образом вдумываться в каждое слово того текста, который с вами читаем.
Итак, задача наша, если мы христиане, если мы верующие люди, если мы хотим услышать то, что говорит нам Сам Иисус, не следовать тому или иному переводу, а вслушиваться в голос Его, вдумываясь в каждое слово, продираясь к тому, не дошедшему до нас, арамейскому оригиналу, который восходит к словам Иисуса. Поэтому, вдумываясь в этот текст, надо понять, что и греческого недостаточно, надо задействовать другие переводы Нового Завета на древние языки: на коптский, на сирийский, на армянский, может быть, на грузинский. Среди этих языков нельзя не назвать славянский язык. Прибавим к этому готский, прибавим к этому латынь, старофранцузский и ещё какие-то другие языки древнего мира.
Вдумываясь во всё то, что накоплено христианами за две тысячи лет для толкования Евангельского текста, будем продираться к тому, что говорит нам Христос, чтобы, в конце концов, в результате этого чтения услышать Его голос, понять, что Он хочет от нас этими словами!